О журнале и его авторе

СЕМИРЕЧЬЕ СЕГОДНЯ

ДОРЕВОЛЮЦИОННЫЕ АВТОРЫ О КРАЕ

НАРОДЫ СЕМИРЕЧЕНСКОЙ ОБЛАСТИ

ПРОЧЕЕ

ЛИТЕРАТУРА
[читать]

Доброго времени суток всем читающим! Звать меня Иваном. Проживаю я последние 10 лет в городе Алматы, что находится в юго-восточном Казахстане. Родился и вырос недалеко от этого города, в селах заложенных русскими переселенцами в конце 60-х годов позапрошлого века. Мои предки переселились в Заилийский край в скором времени после его завоевания Россией, так что уроженцем здешних мест являюсь не только я, но и пять колен моих предков. Хоть эта земля до 1917 года и являлся территорией Семиреченского казачьего войска, но мои предки к казакам, на сколько мне известно, никакого отношения не имели, они были крестьянами Воронежской губернии часть из которых после отмены крепостного права переселилась сначала на Алтай, а часть сразу в новоприобретенный Заилийский край. После развала Союза мои родители, в отличии от многих своих знакомых и друзей, не покинули родные места, поэтому я вырос в том же самом месте, что и мои предки, став очевидцем тех изменений которые с краем происходят последние 25 лет. А изменения в нем происходят не малые, вот поэтому я и решил записывать происходящее, если не для стороннего читателя, то хотя-бы для своих потомков, которые, вероятно, тоже будут такими же семиреками как и я.


Вполне возможно, что эти заметки будет интересно почитать и моим землякам уехавшим в 90-е и живущим сейчас по всей России и Германии.

Шипилов. РУССКИЙ ОТРЯД НА КИТАЙСКОЙ ГРАНИЦЕ В 1863 ГОДУ. 4


В полдень того же дня прискакал киргиз с летучкой из алтын-эмельского отряда, который, в составе пятидесяти солдат 2-й роты бывшего № 8-го Сибирского линейного батальона, пятидесяти казаков при одном ракетном станке, перешел алтын-эмельский проход для одной цели и в одно время с нами.
Начальник алтын-эмельского отряда извещал, что он находится в самом критическом положении: китайцы окружили его, не дают его отряду ни воды, ни травы; все переговоры не привели ни к чему; китайцы уверяют в своей дружбе, но отказывают в естественных произведениях, говорят: «стойте сколько хотите, только не ешьте и не пейте нашего ничего».
Тотчас же китайскому разъезду дали знать, что к ним в лагерь отправится уполномоченный офицер, с небольшим конвоем, для объяснения некоторых возникших недоразумений. Вскоре был получен утвердительный ответ. Китайский генерал просил нашего офицера приехать, но не в лагерь, а на первый передовой их пост Борохуджир.
Капитан Голубев, назначив меня ехать объясниться с китайцами, дал мне в конвой пять казаков и одного киргиза для указания дороги. Немедленно мы собрались и пустились в путь. Ехали шибко, торопясь поспеть засветло на Борохуджир.
[Spoiler (click to open)]Первые десять верст дорога шла горными перевалами; когда же мы поднялись на последнюю и высшую гору этих перевалов, Бей-Булак, открылась цветущая Борохуджирская долина, в середине которой, из сада, выглядывал пост; вдали белелись палатки китайского лагеря, а далее опять начинались горы; седые вершины их ярко блестела при заходящем солнце.
С Бей-Булака мы начали спускаться по грозному и темному ущелью Кара-Су; преграждавшие дорогу огромнейшие камни и рытвины не позволяли ехать иначе как шагом. Выбравшись на Борохуджирскую долину, мы пустились в карьер к китайскому бекету. Меня встретил майор с зеленым шариком на шляпе, принял очень любезно, сказал, что о моем прибытии сейчас же даст знать в лагерь.
Тем временем я осмотрел китайский бекет. Постройка его очень схожа с нашими бекетами, только грязнее содержится. Жилая вонючая комната; в углу аляповатой работы истукан с предлинными усами; с одной стороны бекета прилегает двор с конюшнями. Все строения кругом обнесены земляной насыпью, с посаженными на ней деревьями.
Между тем, на дворе, китайцы расстилали ковры и тигровые шкуры. Вскоре показался китайский генерал, но не тот, который был у нас на переговорах. За ним ехал конвой, по крайней мере, человек в триста. Генерал важно слез с лошади, гордо кивнул мне головой и уселся на ковер. Я изложил ему причины, побудившие начальника отряда послать меня для переговоров с ним, и просил объяснений, относительно неудовлетворения водой и травой алтын-эмельского отряда. Вместо ответа, генерал задал мне вопрос: зачем мы стоим на Аяк-Сазе? Я отвечал, что не уполномочен по этому предмету вести с ним переговоры, предложил обратиться с вопросом к начальнику отряда, и сказал, что еще вчера об этом было обстоятельно объяснено бывшим у нас в отряде китайскому генералу и полковнику. Генерал очень рассердился, соскочил с ковра и кричал мне, чтобы наш отряд немедленно удалился за Югонтас. Рассвирепев окончательно, он объявил, что меня первого, для острастки другим, сейчас же расстреляет. Мне оставалось только сказать, что я не один в России офицер, что, расстреляв меня, он дела не поправит, что на мое место явятся другие. Генерал несколько уходился и сказал, что отправит меня в Кульджу, в клетку. Я отвечал, что если в Кульдже меня задержат, то из Пекина прикажут освободить.
После этого генерал стал просить меня ехать обратно и передать начальнику отряда, чтобы русские, как можно скорее, по добру по здорову уходили за Югонтас, и хвастался, что один китаец может сражаться с десятью русскими. Он объяснял это так: «покуда ваш солдат успеет зарядить ружье, наш выпустит, по крайней мере, десять стрел». Я, конечно, не возражал, сел на лошадь и шагом, чтобы не подумали китайцы, что мы их боимся отправился обратно.
Уже совсем стемнело, когда мы подъезжали к Кара-Суйскому ущелью, и потому горами поневоле надо было ехать тихо. Только около полуночи я приехал на Аяк-Саз и передал капитану Голубеву слово в слово мой разговор с китайским генералом и любезный его прием.
Капитан Голубев тотчас же отдал приказание, чтобы отряд, взявши с собой весь обоз, с рассветом готовился к выступлению на Борохуджир. Он не верил, чтобы так неожиданно, без всякой видимой причины, мог произойти разрыв с китайцами, надеялся уладить с ними дело переговорами, хотел расположиться лагерем на речке Борохуджирке, и заняться съемкой.
Не успело, из-за гор, показаться солнце, как отряд двинулся к Бей-Булаку. Перевалами шли довольно скоро, без затруднений поднялись на Бей-Булак, — сделали здесь небольшой привал и начали спускаться Кара-Суйским ущельем. Четыре версты спуска мы тянулись, по крайней мере, пять часов. Тяжелые фуры и телеги, почти на каждом шагу, приходилось перетаскивать людьми через камни, через глубокие рытвины, и поддерживать на косогорах. При взгляде на угрюмое, недоступное ущелье, трудно было поверить, чтобы мог здесь пройти обоз, тем более такой тяжелый, какой был в нашем отряде.
Выйдя на Борохуджирскую долину, собравшись и немного отдохнув, прошли еще три версты по долине и остановились лагерем на речке Борохуджирке, за версту до китайского бекета.
Только что мы успели разбить палатки и поставить юрты, как приехали к нам китайцы. Начальник отряда пригласил их к себе в юрту. Они с удовольствием приняли приглашение и тотчас же, не упоминая об алтын-эмельском отряде и о вчерашнем, сделанном ими, странном мне приеме, начали уверять в своих дружеских чувствах к русским. В то же время они передали приглашение своего генерала, чтобы непременно сам начальник отряда, с офицерами, приехал в их лагерь, для разрешения всех возникших недоразумений. Капитан Голубев обещал исполнить желание генерала.
По отъезде китайцев, сейчас же был назначен, ехать в китайский лагерь, уполномоченный для переговоров поручик Антонов, вместе с хорунжим Елгиным, в сопровождении десяти человек конных артилеристов, как более видных и представительных; переводчиком был послан казак, хорошо знавший киргизский язык, и джигит, для указания дороги.
Вскоре затем, на горах начали показываться китайцы. Сначала мы не обращали на них внимания, полагая, что, по обыкновению, они приехали поглазеть на наш отряд. Но число их заметно увеличивалось; они стали собираться на вершины сопок в толпы, и вдруг, как по сигналу, со страшным криком бросились окружать наш отряд. Капитан Голубев приказал ударить тревогу.
В это время показались из-за горы наши посланные: они скакали обратно, махали шашками, стреляли из пистолетов. Это окончательно убедило нас, что случилось что-то недоброе. Отряд живо стал в ружье, обоз сдвинули в каре, два полувзвода пошли в цепь.
Между тем, прискакал поручик Антонов, усыпанный весь стрелами, слез с лошади и упал без чувств; хорунжий Елгин и артилеристы все были ранены. Товарищи стали выдергивать из них стрелы, и они, не обращая внимания на раны, становились к орудиям, но почти все, изнемогая от потери крови, лишились чувств. Пришлось взять к орудиям ездовых и коноводов, а их заменить казаками. Так как китайцы начали напирать сильно, то артиллерии приказано было открыть огонь. Несколько выстрелов заставили китайцев опомниться и отступить за бекет.
Усиливши караулы и разъезды, капитан Голубев, боясь за алтын-эмельский отряд, чтобы китайцы не сыграли с ним какой-нибудь плохой шутки, вызвал охотника из киргизов проскакать китайскую цепь и дать знать о случившемся начальнику алтын-эмельского отряда, с приказанием, чтобы он немедленно перебрался через горы и присоединился к нам. Заседлавши лихого бегунца и спрятавши под рубашку пакет, джигит скользнул, по знакомым ему тропинкам, в ущелье и скрылся из глаз.
Тем временем, кто только умел, перевязывал раны и приводил в чувство своих товарищей. Медика и фельдшера в отряде не было; их обязанность исполнял фельдшерский ученик. Поручик Антонов получил шестнадцать ран и мучился в предсмертной агонии; к утру он умер.
Хорунжий Елгин, придя в чувство, рассказал о своей дипломатической поездке, окончившейся такой печальной катастрофой. Вот что случилось. Подъезжая к китайскому лагерю, наши посланные, увидели, по ту сторону речки, выстроившихся полукругом китайцев; в середине их сидели генерал и офицеры. Наши, полагая, что устроена им торжественная встреча, смело въехали в речку и в это время были обсыпаны стрелами. Артиллеристы выхватили шашки, но поручик Антонов приказал поворачивать им лошадей и скакать как можно скорее в отряд, чтобы дать знать о случившемся.
На обратном пути свалились с лошадей два артиллериста и один казак. Впоследствии, от знакомых китайских офицеров, мы узнали, что казак и один артиллерист упали с лошадей убитыми на повал; другой артиллерист свалился раненый, лишившись чувств. Китайцы привели его в чувство, залечили раны, затем долго водили напоказ в ближайшие местечки и города и в одно прекрасное утро сварили живого в котле!
Всю ночь отряд не смыкал глаз. Ущелья и небольшие увалы, окружавшие нас, заставляли ожидать ночного нападения тем более, что у китайцев в это время было до 7,000 всадников, а у нас всего 250 человек.
На сколько было возможно, позицию укрепили, потому что капитан Голубев решился, во что бы то ни стало, дождаться алтын-эмельского отряда, и потом уже вместе с ним отступить на Кишмурун.
Утром, часов в девять, показался, сверх ожидания, алтын-эмельский отряд. Нашему отряду было приказано собираться в поход.
Капитан Голубев, по болезни, не мог сам командовать отрядом, и поручил распоряжаться отступлением мне, как старшему после себя офицеру.
Только что начали запрягать лошадей и собирать палатки, как на горах показались китайцы и открыли по нас артиллерийский огонь. Впоследствии открылось, что они, не имея артиллерии, ночью привезли ее из ближайших городов. Этим только и может быть объяснено спокойствие прошедшей ночи.
Китайцев прибывало все более и более, и они начали перевозить свои пушки и фальконеты ближе к нашему отряду. Тогда я приказал одному полувзводу идти в цепь, чтобы отгонять одиночных всадников, а орудия направил на собравшиеся у бекета толпы, которые, после нескольких выстрелов, разбежались в горы.
Часов около десяти обоз тронулся к Кара-Суйскому ущелью, под прикрытием казаков и одного полувзвода пехоты. Оставив на дороге взвод конной артиллерии со взводом пехоты, я направил один полувзвод, с ракетным станком и двадцатью пятью казаками, в находившиеся вправе от нас мелкие горы, чтобы не позволить китайцам занять, доступное с этой стороны, Кара-Суйское ущелье. Левее, возвышались крутые, почти сплошные, скалистые отроги Боро-Хоро, и как с этой стороны зайти нам во фланг или в тыл было нельзя, то я ограничился посылкой туда только что прибывших утром пятидесяти человек солдат. Когда все части заняли указанные им места, был дан сигнал отступления, и отряд медленно начал двигаться к Кара-Суйскому ущелью.
Китайцы, на всем протяжении Борохуджирской долины, сильно беспокоили нас, конечно, преизрядно поплатись за то. Говорят, что у них в этот день выбыли из строя до трехсот человек.
Когда обоз вошел в Кара-Суйское ущелье, я собрал весь отряд у входа. Оставив здесь артиллерию со взводом пехоты, прочих солдат и казаков послал помогать подниматься обозу.
Не успев, в мелких горах, зайти во фланг или в тыл отряда, китайцы не осмелились напасть на нас с фронта, и видя, что отряд уже весь стянулся в Кара-Суйском ущелье, отошли к своему бекету.
Простояв у входа в Кара-Су до тех пор, покуда весь обоз прошел ущелье, я, с прикрывавшим отрядом, поднялся беспрепятственно на Бей-Булак. Здесь отряд сделал небольшой привал и уже поздно вечером прибыл на Аяк-Саз, а на другой день пришел на Кишмурун.
Капитан Голубев донес подробно о случившемся генералу Колпаковскому, просил прислать подкрепление, и вместе с тем, по крайне расстроенному здоровью, освободить его от командования отрядом (Подполковник Голубев умер заграницей, куда был уволен для лечения, оставив по себе добрую память и имя, известное в науке. Ред.).
По прибытии на Кишмурун, отряд расположился в своих землянках, содержа сильные разъезды. Раненые тотчас же были отправлены для излечения в город Копал.
Между тем, султан Тезек, узнавши, что китайцы открыли против нас военные действия, собрал человек сто своих храбрых джигитов и прислал их к нам в отряд. Они, как люди хорошо знавшие местность, были нам очень полезны. Кроме того, в одиночном бою их нельзя упрекнуть в трусости: только одна артиллерия страшит их. Для разведок же и разъездов это неоценимый народ.
Вскоре было получено уведомление, что из копальского гарнизона нашли возможным выслать к нам подкрепления только один взвод стрелковой роты № 6-го Сибирского линейного батальона. На место же капитана Голубева был назначен начальником нашего отряда майор Ерковский, отправившийся из Копала вместе со стрелками.
В полдень, 10-го июня, мы услыхали из-за гор родную, русскую песню, и взвод стрелков, вместе с майором Ерковским, прибыл в наш отряд.
Во все это время китайцы не тревожили нас, ни разу не показывались из Кара-Суйского ущелья.


Через год Борохуджир будет взят уйгурами, а его гарнизон вырезан. Еще через восемь лет на его месте будет организован русский пикет Борхудзир, заселенный казаками из Тобольска и Бийска, но по большей части крестьянами с современной Украины. Через 19 лет пикет будет преобразован станицу имени капитана Голубева. Через 58 лет после описываемых событий станица будет переименована, как и прочая казачья топонимика, но уже в казахский Коктал, а не монгольский или маньчжурский Борохуджир. Сейчас русских в этом некогда русско-украинском населенном пункте осталось 350 человек, что составляет около 3% от общего числа жителей. Более 80% составляют не уйгуры, для которых русские эти земли у китайцев в 1881 году брали, а казахи, уйгуров в селе примерно 15%.

Шипилов. РУССКИЙ ОТРЯД НА КИТАЙСКОЙ ГРАНИЦЕ В 1863 ГОДУ. 3


ПЕРЕХОД ЧЕРЕЗ ЮГОНТАС. — ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА И СТОЛКНОВЕНИЕ С КИТАЙЦАМИ.

Солнце неутомимо исполняло свою весеннюю работу; уже долины покрылись густой, прекрасной травой; листья на деревьях распустились; только шумные, клокочащие речки показывали, что еще много снегу лежит в ущельях, до которых не так то легко добраться теплотворному светилу; снежные же верхушки гор не сдавались слабым майским лучам: они ждали летних жаров, чтобы снова наполнить и заставить сердиться степные ручейки и речки.
4-го мая разъезд казаков уведомил, что проход Югонтас от снега свободен. Отряд сейчас же начал собираться в поход. Джасаулы сдали юрты обратно в киргизские волости. Части озаботились запастись, из коксуйского магазина, месячным провиантом, который на ротные фуры, конечно, уложиться не мог надобно было раскладывать его на артельные телеги, и потому обоз оказался очень тяжелым.
[Spoiler (click to open)]5-го мая, с рассветом, отряд выступил с речки Кок-Тал. Впереди пошел взвод конной артиллерии, имея в прикрытии пятьдесят человек пехоты и десять казаков. Остальные солдаты следовали с обозом, чтобы помогать ему в трудных гористых местах.
После десятиверстной, берегом реки Кок-Тал, ровной и мягкой дороги, нам преградила путь сопка Арал-Тюбе, которая, возвышаясь одиноко, против самого югонтаского прохода, стоит, как бы сторож, у входа в наши киргизские степи.
Речка Кок-Тал, круто поворотив от Арал-Тюбе, как лента извивалась в ущелье, в котором она берет начало, и где образует хотя небольшой, но живописный, водопад, окруженный редким и трудно добываемым, в этих краях, лесом.
Обогнувши сопку Арал-Тюбе, мы перешли речку Терес и нам представился непрерывный ряд гор, одна другой выше и величественнее; местами, на отлогостях их, виднелся лес; кой-где проглядывала кочевая дорожка, по которой нам предстояло перебираться через горы.
Дорога началась каменистая и несколько в гору; большие камни и рытвины не позволяли идти скоро. Мало по малу мы входили в горы. Когда поднялись на первую вершину их, сопка Арал-Тюбе скрылась от наших глаз; вместо нее нас окружили другие, дикие, грозные утесы; внизу, как бы в тисках, сжатые горами, ревели речки, несущие холодную воду, постепенно, с увеличением летних жаров, очищающие горы от снегу и, вместе с тем, постепенно уменьшающиеся в своем объеме, чтобы, в конце лета, иссякнувши, оставить следы своего бурного существования только в нескольких рядах песчаных рытвин и разбросанных камней.
Спустившись с первой вершины горы, мы снова стали подниматься на следующую гору, и затем пошли беспрерывно подъемы и спуски, с мчащимися в котловинах ручейками, да косогоры, с высовывающимися большими камнями.
Конная артиллерия шла довольно быстро и без посторонней помощи; только в самых трудных местах, на каменистых косогорах или на крутых подъемах и спусках, артиллеристы помогали лямками. Но обоз представил немало хлопот; тяжелые телеги и фуры, с большими усилиями и с помощью почти всех солдат, еле-еле тащились по кочевой дороге, считавшейся до тех пор доступной только пешеходу и всаднику.
Кой-как добрались до речки Учь-Куйган, где, измученные в холодных горах, под открытым небом, остановились на ночлег, занявшись тотчас же варкой обеда или ужина — как хотите. Мяса давалось солдатам, благодаря дешевизне его и хозяйственному заготовлению, по фунту на человека, чем и поддерживались силы и, при таких ночлежных удобствах, здоровье выносливых степных солдат.
Утром рано, позавтракавши, мы опять пошли по горам, впрочем уже менее крупным, и наконец выбрались на возвышенное плато, густо-покрытое кустарником вереска. По бокам, горы начали все более и более возвышаться и расходиться. Вдали, на подобие облаков, виднелись горы Усек, уже в китайских владениях. Пройдя по плато восемь верст, мы увидели сопки, поросшие густым лесом; это-то место и носит название «Кишмурун». Здесь отряд должен был стоять лагерем, впредь до приказания.
Выбрав удобную позицию, мы свернули с дороги и расположились на отлогости горы, близ небольшой горной речушки. Здесь мы окончательно были отделены от всего человечества, даже от киргизов, по крайней мере на двадцать пять верст в окружности.
Жизнь началась самая скучная и однообразная. Первое время еще занимались постройкой землянок; солдаты, по обыкновению, устроили себе баню, а потом единственное развлечение было смотреть на хамелеонов, водящихся здесь во множестве, и истреблять змей, да иногда охотиться за уралами. Эта птица похожа на глухаря, живет стаями, на самых вершинах лесистых гор; мясо ее вкусное, но очень твердое, и потому мы первоначально закапывали его, часов на двенадцать, в землю и затем уже варили или жарили.
Изредка мимо нас проходили, возвращавшиеся с зимовок из китайских владений, тезековские киргизы. Там «джют» не свирепствовал, и потому гнались огромнейшие табуны и стада. Киргизы, веселые и счастливые, забыв несносную для них зиму, гарцевали на отъевшихся лошадях. Женщины, с грудными детьми, и девушки, разрядившись, что называется, в пух, верхом на иноходцах, вели верблюдов, тяжело навьюченных юртами и имуществом. Мальчуганы, которые только могли держаться на коне, с гиком джигитовали и скакали в перегонку, получая похвалы и поощрения от взрослых. Сам хозяин, с вооруженными джигитами, едет сбоку или там, где его присутствие более необходимо, самодовольно осматривает свой кочующий аул, отдает приказания и охраняет его от нападения барантачей.
Но такие картины не часто веселили наш взор; не часто могли мы лакомиться кумысом и бараниной. Большею частью мимо нас ни одной души ни проходило, ни проезжало. Чернелись лишь вдали казачьи пикеты, в лощине паслись артиллерийские и казачьи лошади, а в отряде царила полнейшая тишина: все забились в свои землянки, только отдаются на каменистом грунте неторопливо-мерные шаги часовых, да около ротных котлов суетятся кашевары. Вечером, после ужина, обнаруживалось в отряде некоторое движение. Пригоняли табуны, ловили лошадей, привязывали их к коновязям. По временам слышались звуки родной балалайки, с ухарскими выкриками и присвистываниями: то собирались земляки спеть солдатскую или разухабистую песню. После зари снова все расходились по землянкам, опять водворялась в лагере тишина, изредка прерываемая бьющимися на коновязях лошадьми, да по временам слышался из землянок веселый общий смех, когда какой нибудь балагур-рассказчик потешал честную компанию.
Так, безмятежно, стоял отряд до половины мая. 16-го числа, передовые казаки, заметив ехавших по дороге трех всадников, по одежде и вооружению непохожих на киргизов, тотчас же об этом дали знать. Начальник отряда, предполагая, что это китайцы, послал к ним на встречу офицера с тремя казаками.
Наши посланные, действительно, встретились с китайским разъездом: одним унтер офицером, отличие которого составляет медный шарик на шляпе, и двумя рядовыми, с простыми черными шариками на шляпах. Китайцы объявили, что едут на Югонтас, узнать все ли там спокойно, нет ли барантачей? Офицер ответил им, что впереди Югонтаса стоит русский отряд, который заботится о спокойствии края, и потому они могут отправляться туда, откуда приехали. Китайцы некоторое время сопротивлялись предложению ехать обратно, говорили, что им начальство велело непременно осмотреть проход; но, видя невозможность проникнуть на Югонтас, уехали.
На другой день прибыл к нам для переговоров, с небольшим конвоем, китайский офицер, у которого на шляпе был круглый белый камень (У китайцев получение камня на шляпу равносильно получению нашими офицерами эполет.); других отличий в одежде и в вооружении у него заметно не было.
Казаки остановили китайцев неподалеку от Кишмуруна и дали знать начальнику отряда, который немедленно поехал к ним сам. Китайский офицер тотчас же завел речь о границе и советовал нашему отряду уйти обратно за Югонтас. Поручик Антонов отвечал, что, по вопросу о границе, он никаких переговоров вести не может, но предложил им подождать приезда генерального штаба капитана Голубева, который, имея инструкции от высшего начальства, разрешит все сомнения. Относительно же нашей стоянки впереди югонтаского прохода, поручик Антонов просил не смущаться, так как отряд ничего враждебного против китайцев не предпримет, будет стоять спокойно на Кишмуруне, для лучшего наблюдения за киргизами.
Несмотря на этот успокоительный и точный ответ, китайцы часто посещали нас, особенно после того как начальник отряда угостил их коньяком.
Каждое утро пыль по дороге возвещала о приезде нецеремонных гостей. Переговоры стали постепенно переходить из сферы политической ко вседневным, посторонним предметам, как и следовало ожидать при неимении у обеих сторон ни полномочий, ни инструкций.
Китайские офицеры, ознакомившись, оказались очень милыми и обязательными. Сначала разговор не клеился, потому что китайцы, сказавши несколько слов, начинали первоначально разглядывать чашу одежду, а потом, не стесняясь, ощупывали не только все, что видели надетого и обутого, но даже лицо.
Разговор происходил на киргизском языке. Китайцы, большею частью, его знали, вероятно, потому, что войска их состояли из племен салон и сибо, живущих в смежности с киргизами. Наши же казаки, имея постоянные сношения с киргизами по торговле и найму работников, еще в станицах с малолетства выучиваются киргизскому языку, а потом, служа в степи, на бекетах, и сталкиваясь постоянно с киргизами, поддерживают это знание, и потому почти все говорят по-киргизски; исключения бывают очень редки: разве только живущие далеко от киргизов или вновь приписанные в казаки из мужиков незнакомы с киргизским языком.
В конце мая приехал в отряд капитан Голубев, с офицером-топографом, и привез с собою все инструменты для предполагаемых съемок при проведении границы.
Приняв отряд под свое начальство, капитан Голубев немедленно передвинул его восемь верст вперед, к урочищу Аяк-Саз, которое, примыкая к Бей-Булакским высотам, лежит на самой китайской дороге, обладает хорошей позицией и отличным подножным кормом, в чем мы, стоя на Кишмуруне, стали очень нуждаться.
Только что мы успели расположиться на новой стоянке, как уже китайцы, узнавши от киргизов о нашем движении вперед, явились для объяснений по этому поводу.
Капитан Голубев отказался вести переговоры с разъездом, а просил китайского офицера передать начальству, чтобы оно само пожаловало в наш отряд, тогда он объяснит цель наших движений и вместе решат вопрос о проведении границы.
Утром, на другой день, китайский разъезд дал знать, что к нам приедут генерал и полковник, назначенные нарочно из Кульджи для переговоров о границе.
Для встречи их, неподалеку от отряда, была выставлена палатка и назначены десять артиллеристов для почетного караула.
В полдень мы увидели выезжавшую из Аяк-Сазского ущелья, торжественную процессию. Впереди ехал генерал, с красным камнем на шляпе, из-под которой висела седая коса; он был в шелковом мундире, в роде женской рубашки, а поверх мундира имел цветной халат. Лошадь под ним была украшена бубенчиками и листочками; вальтрап яркого цвета. По бокам шли стремянные, пешие китайцы, а впереди, также пешком, несли атрибуты китайского комфорта: ковер, маленькую медную трубку и чайник.
За генералом ехал полковник, с голубым шариком на шляпе, тоже в цветной, шелковой, богатой одежде. Дальше виднелся конвой из нескольких офицеров и человек двадцати рядовых; все они были одеты наподобие генерала, только не так богато и имели, соответствующие своему чину, шарики на шляпах. За плечами у каждого висел колчан со стрелами, а на правой руке лук.
Генерал, полковник и офицеры, сойдя с коней, вошли в палатку, поздоровались за руку с начальником отряда, со всеми офицерами и уселись на ковре по старшинству. Китайские солдаты, между тем, слезли с лошадей и стали беспокоить наш почетный караул, осматривая и ощупывая его с головы до ног.
Капитан Голубев объявил, что русский отряд пришел занять границу, назначенную пекинским трактатом. Так как граница, в этом месте, должна проходить немного далее первого китайского поста Борохуджир, то он намерен произвести съемку, для того чтобы только размежевать земли и определить границу. Китайский генерал и полковник вполне согласились и просили только, чтобы русский отряд не подходил близко к их селениям, так как жители, не видевшие никогда иноземцев, могут испугаться и произвести беспорядки. Капитан Голубев обещал исполнить эту просьбу, уверивши, что враждебных действий никоим образом быть не может, угостил гостей чаем и вином, до которого китайцы большие охотники. После этого еще долго сидели китайцы у нас в палатке, понюхивая табак из своих оригинальных табакерок, разговаривая о посторонних предметах и, между прочим, выпрашивая разные блестящие безделушки.
После этого посещения о военных столкновениях не было и помину. Отряд начал готовиться к походу, т. е. сопровождать капитана Голубева, которого только болезнь останавливала отправиться на съемку пограничной местности.
На следующий день наши киргизы сообщили нам, что к китайцам прибывает много свежих войск и что в их лагерь съезжаются подданные им киргизы.

Шипилов. РУССКИЙ ОТРЯД НА КИТАЙСКОЙ ГРАНИЦЕ В 1863 ГОДУ. 2


Тотчас же были посланы на Югонтас казаки и киргизы, чтобы узнать о состоянии дороги. Они возвратились с неутешительным ответом: проход еще был занесен снегом и представлялось мало вероятия, раньше мая месяца, перейти его с обозом.
Волей-неволей пришлось оставаться, скучать полмесяца в безделье. В это время явились нам на выручку киргизы, приезжавшие в отряд засвидетельствовать свое почтение; они знакомились с офицерами, которые, конечно, от скуки, были рады и этому знакомству. Киргизы же любили заезжать в гости к офицерам потому, что те всегда угощали их водкой. Если же офицер почему нибудь не угощал, то киргизы, немного посидев, сами без церемонии просят арак (водки), до которой, несмотря на запрещение корана, они страстные охотники. Казаки, служившие на бекетах, пользовались этой слабостью киргизов и продавали им бутылку дрянной, разбавленной водки за барана, иногда и дороже.
[Spoiler (click to open)]Офицеры, по приглашению, ездили иногда к более знатным и богатым киргизам. Я также имел случаи посещать их и ближе познакомиться с нравами, обычаями и аульною жизнью этого патриархального народа.
Аул, или собрание нескольких, а иногда и нескольких десятков юрт, смотря по богатству и важности главы его, располагается у речки, около какой-нибудь горы, которая могла бы защитить его от сильных ветров, а зимой от буранов. Главное же, имеется в виду, чтобы был в окрестности хороший подножный корм для табунов и стад.
Посреди аула, на более удобном месте, ставится большая, белого войлока, разукрашенная юрта хозяина. По бокам ее помещаются юрты его жен (у очень богатых киргизов каждая жена имеет свой особенный аул и свои табуны); далее располагаются кухни и юрты джасаулов и табунщиков. У бедного киргиза все хозяйство вмещается в одной юрте; тут же живут и его единственная жена, и нагие ребятишки, и молодые телята, и козлята. В такой юрте воздух сперт и зловонен до крайности. Кроме того, по средине юрты, разводится огонь, для варки пищи; дым частью уходит вверх, частью распространяется по юрте. Вместо дров употребляют кизяк, т. е. высушенный конский и рогатого скота помет, который, при сгорании, издает особенно вонючий, только одному ему свойственный, смрад. Все это производит, на человека непривычного, одуряющее действие и в такой юрте долго оставаться нет физической возможности.
По мере приближения к аулу, уже в воздухе ощущаешь характеристический юртный запах. В самом ауле незнакомого человека окружает стая злых собак, которых киргизы держат во множестве от докучливых волков, любителей маленьких барашков и телят, пасущихся неподалеку от аула. Вслед за собаками, высыпают из юрт стар и млад, мужчины и женщины. Если гость почетный и важный, то помогает ему слезть с лошади сам хозяин; если же нет, то джасаулы и ведут его в хозяйскую юрту, где усаживают на почетное место, на ковер или тикимет, положенный на противоположной стороне двери. За гостем входит в юрту столько народу, сколько она может вместить в себе, и все усаживаются, поджавши ноги, по окружности в ряд, а если юрта большая, то в два ряда. Остальных джасаулы отгоняют, но несмотря на их крик и угрозы, то и дело дверь открывается и новые личности стараются пролезть в юрту.
Хозяин немедленно распоряжается, чтобы выбрали тучного барана и закололи его. Джасаулы бегут в стадо, выбирают и приводят барана в аул. Мулла читает над ним молитву, и затем джасаулы его колят, артистически снимают шкуру, вырезывают грудину для шашлыка, а на сале приготовляют пилав. Мяса русского колотья киргизы не едят, строго придерживаясь, в этом случае, корана. Конечно, так поступают люди зажиточные; бедные же едят не только русского, а какого угодно колотья, не брезгают даже падалью, особенно зимой во время «джюта», когда, кроме просяной каши, нет ничего.
Между тем, по средине юрты, разводят огонь и кипятят воду в больших чугунных или медных чайниках, кладут туда чаю, еще раз кипятят, разливают в маленькие чашки, пьют с сахаром, гость и хозяин «с угрызением», а прочие «в наглядку». К чаю иногда подают небольшие кусочки теста (баурсак), сваренные в бараньем сале.
Вслед за чаем приносят кумыс, в кожаных, закупоренных мешках (турсуках). Большею частью, мулла выливает кумыс в большую посуду, долго мешает и разливает в небольшую чашку, в роде русской полоскательной, подает поочередно, сначала гостю, потом, хозяину и всем остальным по порядку. Киргизы выпивают баснословное количество кумыса: сколько бы ни подавали — все пьют. У богатого киргиза около кровати непременно стоит чашка с кумысом или айраном: он, целый день лежа, беспрестанно отхлебывает, а джасаулы подбавляют. Вообще, мужнины очень мало занимаются делом; вся домашняя работа лежит на женщинах, особенно у людей богатых. Муж заботится только о конских табунах, все остальное предоставляет женам.
Вместе с кумысом является доморощенный музыкант, с инструментом, напоминающим русскую балалайку.
Мужчины иногда пляшут. Характеристической, национальной пляски у киргизов нет; они ограничиваются больше одними телодвижениями, пляска же частию перенята от русских, частию от калмыков. Обыкновенно, музыкант, однообразным, монотонным напевом, начинает восхвалять гостя, высчитывать его заслуги и достоинства, а потом хвалить все, что видит надетым на госте, начиная с шапки и кончая сапогами. За это гость отдаривает его мелкой серебряной монетой. Песен у киргизов совсем нет; даже преданий и легенд очень мало. Киргиз что видит, про то и поет: едет по горам — про горы; около какой-нибудь реки — про эту реку. О рифме не заботится, лишь бы улеглась фраза в напеваемый мотив.
Иногда мужчины разбиваются на две партии и начинают петь поочередно. Вечером, когда женщины управились с хозяйством, одну партию составляет мужская молодежь, другую девушки. Когда одна сторона поет, другая слушает, перешептывается и подбирает фразы. Обыкновенно обе стороны отпускают друг другу своеобразные комплименты: мужчины сравнивают глазки девушек с глазами какого-нибудь, известного в табуне, серого иноходца, а девушки уподобляют молодцов вороным жеребцам, и тому подобное.
Пение продолжается до тех пор, пока не принесут вареную баранину. Тогда мужчины садятся кружками: каждому кружку дается одно длинное полотенце. Прислужники разносят в кувшинах воду для мытья рук. Мулла приглашает всех помолиться, и затем начинают все есть баранину руками, разрезывая ее, имеющимся для этого случая у каждого киргиза, небольшим ножиком (пчак), и обмакивая куски в соленый рассол.
В это же время подают шашлык — небольшие куски бараньей грудины, зажареной на вертеле.
За бараниной следует пилав, или вареный в бараньем сале рис, с маленькими кусочками баранины. Подают его на плоских деревянных блюдах, ставят в каждый кружок по блюду, а гостю одному целое блюдо. Прежде чем начать есть, гость берет — конечно руками — горсть пилаву и кладет его в рот хозяину, а потом его женам и детям. Это считается большою любезностию.
Когда мужчины наедятся, то передают остатки кушанья женщинам, которые и истребляют все дочиста.
Прислужники опять разносят воду для мытья рук.
Гость встает, прощается со всеми за руку и отправляется во свояси. Хозяин, из любезности, провожает его версту или полторы от своего аула, и еще раз прощается.
В торжественных случаях, богатые киргизы устроивают «байгу», т. е. конный бег на призы. Скачут, обыкновенно, верст пятнадцать, и больше.
Отправивши мальчуганов на бегунцах, со старым джасаулом, который пускает их с известного места, киргизы нетерпеливо поджидают своих скакунов. В это время, все степные удовольствия в полном разгаре. Пляска!... Песни!... Доставание ртом мелких монет из чашки, наполненной простоквашей... борьба!... с криком и смехом неимущего люда. Хозяева бегунцов в волнении все поглядывают, не видать ли по дороге пыли. Наконец слышится гиканье и показываются ездоки. Киргизы собираются в толпу и встречают громкими одобрениями взявших приз, заставляя краснеть от удовольствия счастливых обладателей выбежавших бегунцов. Затем всех, без изъятия, приехавших и пришедших на праздник, гостей, хозяин аула угощает, т. е. учиняет им большую кормежку, а иногда даже делает подарки.
Приобретать себе друга (тамыр), особенно прежде, было в большем ходу у киргизов. Если приезжает тамыр в гости, то может брать себе вещь какую ему угодно, выбирать любую из табуна лошадь. Казаки пользовались этим обычаем для своей наживы, под видом дружбы эксплоатировали киргизов, но теперь киргизы уклоняются от тамырства с русскими. Теперь слово «тамыр» означает просто «знакомого». В свою очередь, и киргизы, завещанный им дедами, бесхитростный обычай употребляют как средство для обмана, нападая на новичка-русского, особенно на офицера или на богатого человека.

Шипилов. РУССКИЙ ОТРЯД НА КИТАЙСКОЙ ГРАНИЦЕ В 1863 ГОДУ. 1


ВЫСТУПЛЕНИЕ ОТРЯДА В ПОХОД ИЗ ГОРОДА КОПАЛА НА РЕЧКУ КОК-ТАЛ.

В половине апреля 1863 года выступила из города Копала, по дороге в укрепление Верное, на китайскую границу 4-я рота бывшего линейного сибирского № 6-го батальона, 2-й взвод бывшей сибирской казачьей № 21 конно-артилерийской батареи и 25 сибирских казаков, под командой ротного командира поручика Антонова.
Выступая, отряд был уверен, что, по примеру прошлых лет, ему придется играть пассивную роль: охранять спокойствие наших киргизов и не допускать баранту.
Баранта, или набег с грабежом, редко с убийством, сродны всем кочующим киргизским ордам. Обыкновенно собираются мужчины аула, численностью смотря по величине его, и вооружаются своим национальным оружием. Более сильные берут большую пику (найза), к которой, при соединении острого железного наконечника с толстым и длинным шестом, прикрепляется пучок конских волос. Другие вооружаются небольшим топором (балта), насаженным на длинную палку, а кому не достает оружия, те вырубают себе крепкие палки из кустарника карапай или ергай, приноравливая, чтобы конец, назначенный для удара, оканчивался толстым корнем. Затем седлают легких заветных лошадей, бегунцов, которых киргиз никому ни за какие деньги не продаст: они его гордость и слава. Под руководством опытного, смелого коновода, на своем веку видавшего виды, отправляются в широкую, беспредельную степь искать слабый или сплошной аул, не обращая при этом внимания ни на родство, ни на соседство.
[Spoiler (click to open)]Вперед, для разведок, посылают ловких джигитов, которые днем, без оружия, едут в аул, как будто по пути для отдыха, и разными хитростями разузнают о числе наличных мужчин в ауле и о расположении стад. Сделавши свое дело, джигиты отправляются как бы дальше в путь; а между тем сообщают нужные сведения, скрывшимся неподалеку, своим товарищам и вместе с ними обсуждают вопрос о нападении. Если аул богат и, по населению, соразмерен их силам, то ночью незаметной тропинкой подкрадываются и с гиком бросаются сначала на стада, стараясь захватить бегунцов; потом, при поднявшейся сумятице, тащат все, что попадется под руку, даже женщин, и скачут в свои аулы с быстротой, на сколько вынесут конские ноги, бросая дорогой изнуренных лошадей и тяжелую ношу. Киргизы разграбленного аула, если остались лошади, устремляются в погоню за барантачами, и если в силах, то отбирают у них баранту (Награбленный скот и имущество.); если же нет, то обращаются с жалобой к старшине, который решает их третейским судом (аиб): баранта отдается обратно, с удержанием известной части в пользу барантачей и судей.
Такого рода обычай мешал, конечно, мирному, гражданскому развитию киргизов, заставляя их быть всегда настороже, из боязни потерять свое семейство, стада и имущества, и, кроме того, подобные набеги имели следствием большое число раненых и увечных. Потому, с занятием степей русскими, баранта была приравнена грабежу; киргизы узнали, в наших возникших городах и казачьих станицах, новую, им неизвестную, оседлую жизнь, начали производить торговлю с русскими и татарами, познакомились с некоторыми предметами роскоши, мало по малу цивилизовались и отвыкали от закоренелого дикого обычая.
Киргизы же, живущие по ту сторону хребта Алатау, китайские подданные, при малейшей возможности, когда не занесены горные проходы снегом, врывались и производили баранту у наших киргизов, которые, в свою очередь, также не оставались в долгу у них.
Чтобы прекратить обоюдное разорение, ранней весной высылались к проходам, на китайскую границу, небольшие отряды, которые, одним своим присутствием, умеряли пылкие стремления киргизской молодежи, водворяли в крае тишину и спокойствие.
Копальский отряд должен был расположиться против прихода Югонтас, на речке Кок-Тал.
11-го апреля, напутствуемый жителями города, отряд покинул, хотя незавидную, но все-таки городскую, жизнь, перешел шумную речку Копалку и направился, по подножию хребта Алатау, к первому казачьему посту Ак-Ичке.
Труден всегда бывает первый переход, но еще труднее когда, придя на ночлег, негде укрыться от холода и непогоды, особенно ощутительной в горах.
Казачий пост удовлетворить этому не может. Он представляет почтовую станцию, где, кроме того, помещаются несколько человек строевых казаков, для поддержания в киргизских волостях порядка и для конвоирования административных лиц.
Казачьи посты или бекеты устроены по всему степному почтовому тракту, на расстоянии друг от друга от 20 до 40 верст. Они состоять из небольшого каменного (сырцового кирпича) здания, разделенного на две половины: в одной живут казаки и почтовые ямщики; другая половина предназначена для проезжающих. К заднему фасаду здания прилегает двор с конюшнями и хозяйственными постройками. Некоторые бекеты окружены небольшим рвом и валом, так как, особенно при начале нашего водворения в степи, киргизы, выезжая на баранту, не прочь были напасть и на бекет и не гнушались казачьими и почтовыми лошадками.
Мы останавливались близ бекетов только потому, что около них, большею частью, можно было найти хорошую воду и подножный корм для лошадей и скота. Других удобств посты не имели.
Совершив тридцативерстный переход, первые десять верст горами (первый и второй Чамбулак), остальные двадцать верст дорогой каменистой и ровной, с небольшой покатостью к речке Ак-Ичке, отряд расположился на ночлег в открытом поле.
Жутко пришлось спать на только что выглядывающей из земли траве, особенно утром: не потребовалось даже побудка, потому что все, поднявшись гораздо раньше, принялись за разогревание чайников, которые, вместе с войлоком, имелись у каждого солдата. Хотя для таких неположенных вещей надобно было брать лишнюю артельную подводу, но начальство смотрело на это снисходительно, имея в виду местные, исключительные обстоятельства.
Кто не мог запастись чаем, тот заранее выкапывал себе солодковых или других кореньев, но вообще все чины отряда утром пили что нибудь горячее. Это в обычае у степных солдат, преимущественно у казаков. Обычай, впрочем, очень хороший: благодаря ему, больных было немного, несмотря на все резкие переходы от тепла к холоду, которые так чувствительны в городах Семиреченской области, и не говоря уже о ночлегах в походе, когда один раз приходится ночевать в горах, другой раз в долине.
Дорога нам предстояла на бекет Сара-Булак, а потом на Каратал; мы решили, однако, соединить два перехода в один, идти прямо, через горы, на Каратал, по караванной дороге. Хотя переход предстоял большой и гористый, но желание выиграть день, придти поскорее к стоянке на Кок-Тале, где в перспективе представлялись обещанные нам киргизские юрты, в которых все-таки можно укрыться от весеннего холода и устроиться с своего рода комфортом, побуждало нас преодолеть трудности.
С места мы начали подниматься на высокую и крутую Ак-Ичкинскую гору. С артиллерией возиться не пришлось, благодаря тому, что была конная; но обоз представил не мало затруднений, особенно ротные фуры.
Мы направились гребнем гор к речке Алме. Вправо от дороги поднимались горы еще выше; влево был крутой скат, внизу которого шумела речка Ак-Ичке. За ней высились опять скалистые, безлесные горы; между ними, как блестящие нитки, мчались весенние ручьи. Кой-где на отлогостях зеленелся уже кипец, появления которого киргизы дожидаются как манны. Тощие, после зимы, их табуны и стада уныло бродили между гор. На самом верху отдельных сопок виднелись могилы (муллушки), в которых погребены знатные или богатые киргизы.
Мало по малу вид изменялся; дорога пошла по каменистым, однообразным перевалам. С последнего из них нам представился, по всему впереди лежащему ущелью, беспрерывный, яблочный лес, в середине которого, местами, сверкала речка Алма (Яблочная река). В этом лесу водятся небольшие чернобурые медведи. Они встречаются здесь больше в конце лета, когда созреют яблоки, которые хотя и не вкусны, но, как видно, нравятся медведям; сначала медведь собирает опавшие яблоки, а если их мало, то начинает трясти дерево. Обломанные сучья яблонь свидетельствовали о прикосновении нежных лапок зверя.
После небольшого привала, мы начали подниматься на крутую гору. Несмотря на усталость, горячие охотники не могли равнодушно слышать типичный крик горного рябчика, в изобилии водящегося в этих горах.
Дорога опять пошла перевалами. Местами с гребня открывался прелестный горный вид, но тотчас же уступал место однообразным и скучным увалам.
После длинного перехода, наконец показалась река Каратал, с своей благодатной, плодородной долиной. Дорога пошла под гору, по подножью последних отрогов. Влево от нее расстилались огромные поля, усердно обрабатываемые киргизами; впереди виднелись татарские деревушки и казачьи хутора.
Каратал, подобно прочим горным речкам, мелководен и тих осенью; весной же с пеной и шумом мчится по своему каменистому руслу. В эту пору года трудно перейти через него. Отысканный брод оказался глубок, вода достигала груди среднего роста человеку, и была очень холодна. Пехота хваталась за артиллерию, за фуры, за веревки, которые удерживали казаки, поставленные вдоль брода. Перешли, впрочем, благополучно. Река унесла только одну солдатскую шинель и штык. Измокнувшая и уставшая, после сорокаверстного перехода, пехота бегом пустилась к Каратальскому бекету и небольшому выселку, где ее тотчас же разместили по квартирам. Степному солдату хотя и не выпадают на долю кровопролитные битвы, но, в иной переход, степной солдат перенесет столько трудностей и лишений, что они стоют хорошего сражения.
Выселок Каратальский образовался, переселенными в Сибирь и приписанными в казаки, хохлами. Он еще только строился. Избы, глинобитные или из сырцового кирпича, содержатся довольно чисто. При каждом доме большой огород. Земли отличной, хлебородной, отведено вдоволь. Река Каратал, с весенним полноводьем, несет с гор дровяной лес; жителям остается его перехватывать, вытаскивать на берег, а зимой возить домой. В реке водятся рыбы осман, очень похожий на форель, и маринка, также очень вкусная и съедомая, кроме икры. Речной дичи, уток, гусей, лебедей, множество, особенно при впадении Каратала в озеро Балхаш. Там же в камышах бегают стада кабанов; заходят иногда и тигры. В горах скачут быстроногие архары; табунами ходят маралы, так дорого ценимые за свои рога, которым китайцы приписывают целебные свойства, охотно покупая их и платя по сорока рублей и дороже. Внизу, в долинах, красуются фазаны, летают полевые курицы. Вообще Каратальская долина одна из самых плодородных и богатых фауной и флорой в Семиреченском крае.
Переночевав у гостеприимных хохлов и просушивши измокнувшее платье, мы направились на бекет Джангыз-Агач.
Дорога сначала шла долиной, довольно ровная и мягкая; но ближе к горам начали попадаться глубокие арыки, очень затруднявшие движение, особенно обоза.
Арыком называется канава, наполненная водой и предназначенная для искусственного орошения полей. Она ведется от верховья реки, с некоторым склоном, придерживаясь подножья гор или возвышенности. Все пашни располагаются в покатой от арыка отлогости; каждая из них разбита на полосы также небольшими канавами или бороздами. Главный или основной арык делается артелью, несколькими семействами, между которыми потом, для полива, наблюдается очередь. Орошение хлебных полей производится обыкновенно так: у конца первой полосы, большой деревянной заслонкой заграждают путь воде в основном арыке; вода, вследствие этого, как при мельничной плотине, поднимается и льется в борозды, которые, в свою очередь, опять запруживаются; тогда вода переливается через край их и покрывает первую полосу.
Продержав воду до известных примет, обыкновенно до тех пор, пока нога будет свободно вязнуть в размокнувшей земле, переносят заслонку, в главном арыке, на следующую полосу и поступают таким же образом. Этим приспособлением степные землевладельцы и хлебопашцы достигают великолепных урожаев. Они не знают засухи, не находятся в зависимости от дождя, а поливают пашню тогда, когда земля того требует. Правда, такая поливка очень копотлива, проведение арыков сопряжено с расходом, но труд и капитал вознаграждаются сторицею. Если бы не губительная саранча, то хлебопашество в Семиреченском крае, благодаря не истощенной, плодородной земле, было бы в наилучших условиях. Большая часть арыков принадлежит киргизам; даже и те арыки, которыми владеют теперь казаки, перешли к ним, вместе с землей, тоже от киргизов: киргизы весьма терпеливо и с знанием дела проводят арыки на свои пашни,. засеянные почти исключительно просом, этой единственной зимней пищей большинства. Просо варят на подобие жидкой каши, прибавляя немного молока.
Распрощавшись с благодатной Каратальской долиной, отряд двинулся небольшими горами, отделяющими бассейны рек Каратал и Кок-Су. Опять дорога потянулась малыми перевалами, скучная и однообразная. Пройдя десять верст, мы спустились в горную долину, в ущелье которой увидели бекет Джангыз-Агач, где и остановились на ночлег еще рано, сделавши переход в 22 версты.
Весь вечер мимо нас тянулись вереницы кочующих киргизов, которые в это время перекочевывали с долин в горы. Еле-еле передвигал ноги исхудалый скот, невесело ехали киргизы, потерявшие зимой чуть не все свои табуны, погибшие голодной смертью. Имея множество скота, киргиз не может заготовить на зиму для него корма; только небольшому количеству лучших лошадей и нескольким дойным коровам иногда дается сено, а остальные табуны, круглый год, ходят на подножном корму. Зимой гонят в поле сначала лошадей, которые бьют ногой по снегу и разгребают его, обнажая лежащую под ним сухую траву. За ними, следом, идет стадо баранов, которые также бьют ногой, а за баранами приходит рогатый скот, кормясь скудными остатками от лошадей и баранов. Но если снег глубок или падет не сразу, а осенью сделается гололедица, то есть, после дождя или растаявшего снега, ударит мороз, и на оледеневшие поля выпадет снег, то лошадь копытом не может пробить твердую кору, и тогда неминуем страшный падеж всего скота. Киргизы называют такой падеж от голода «джют».
Горный холод не располагал к безмятежному сну; солдаты то и дело отогревались у разложенных костров. Утром рано выступил отряд с Джангыз-Агача в Коксуйскую станицу, где, на квартирах, можно было наверстать недоспанное время.
Шестнадцать верст мы шли мелкими безлесными горами, встречая по дороге киргизские табуны, пасшиеся на солнечной стороне гор, где уже довольно густо зеленела молодая травка. Попадались также обнищавшие киргизы, те, у которых неумолимый джют отнял весь скот, иначе сказать все их благосостояние. Киргизы эти просили милостыню.
Лишь только горы кончились, пред нами открылась огромная долина, середину которой прорезывала река Кок-Су, окаймленная с обеих сторон густым лесом. Спустившись с последней довольно крутой горы, мы шли четыре версты мягкой, черноземной дорогой до того места, где горы подходят к самой реке. Сделавши небольшой привал, двинулись дальше по подножию гор и чрез двенадцать верст достигли угрюмого ущелья, образовавшегося большими скалистыми горами, откуда с ревом несется глубокая Кок-Су. У самого выхода реки из ущелья, перекинут через нее деревянный мост, и тотчас же, прижавшись к горам, стоит казачий бекет; затем начинается станица.
Казаки живут довольно богато, держат много скота и обработывают большие пашни, с помощью наемных киргизов. Несмотря на трудно-добываемый лес, казаки имеют большие деревянные дома, со всеми службами и хозяйственными пристройками. Колонизаторы степи никак не могут отбросить рутинное пристрастие к дереву и заменить его, имеющимся здесь в изобилии, камнем или сырцовым кирпичом. Кроме старых казаков, есть недавно приписанные хохлы, которые еще не успели упрочить свое довольство; но есть надежда, что благодатная сторона даст скоро и им возможность улучшить свой быт. Земля здесь так же плодородна, как на Каратале, и условия жизни почти одинаковы.
Переночевав в теплых, хороших домах и запасшись провиантом, мы отправились на Кок-Тал. Прошли сначала три версты долиной, придерживаясь Коксуйских гор, а потом проследовали небольшие увалы и выступили ни речку Кок-Тал. Это то самое место, где Коксуйские и Алтын-Эмельские горы, постепенно понижаясь, сходятся и образуют долину, в конце которой начинается проход Югонтас — дверь в Поднебесную Империю.
На Кок-Тале нас уже ожидали, с юртами (Юрта или войлочная кибитка состоит из складного деревянного переплета, покрытого со всех сторон войлоком. С одной стороны к ней приставляется дверь, а сверху она накрывается небольшим куском войлока, с привязанными к нему веревками, чтобы открывать его для выпуска дыма, в случае разведения огня внутри юрты.), джасаулы султана Тезека, которые должны были оставаться все время при отряде, для удовлетворения нужд его, чрез подведомственных султану Тезеку киргизов и, как люди хорошо знакомые с местностью, для разведок.
Выйдя на долину, отряд свернул влево от почтовой дороги и расположился ближе к проходу, на лесном острове, образуемом рукавами речки Кок-Тал. Тотчас же солдаты принялись ставить юрты, с возможною прочностью обкладывали их дерном и привязывали веревками к кольям, крепко вбитым в землю.
Первые дни прошли незаметно; мы устраивались, знакомились с местностью, где, по выражению азиятцев, нам предстояло пролежать до глубокой осени, как вдруг пришла в отряд летучка (Летучка или казенная эстафета, перевозимая казаками с бекета на бекет, без остановки.) от генерала Колпаковского. Предписывалось отряду, перейдя Югонтас, расположиться на урочище Кишмурун, как для лучшего наблюдения за киргизами, так и для помощи комиссии, определяющей границу с Китаем.

Добавлю пару слов от себя.
1. Югонтас - тогдашнее название перевала Уйгентас. Переводится как "каменная насыпь" или типа того, аналогично Сантасу, ведущему в Прииссыкулье. Высота у обоих перевалов примерно одинаковая, чуть выше плотины на Медео. Погран отряд на лето там и сейчас выставляется, до того времени пока снег не заметет перевал. Застава носит имя героя пограничника Севостьяна Кривошеина.
2.Слово бекет используется и сейчас, например "метро бекетi" - станция метро. Я так понимаю, слово попало к казахам от русских, а у них появилось от французов в виде пикета. Интересно, что сибирский казак в обиходе использует не русский вариант слова, а его производную казахскую форму.
3.Сарыбулакский пикет - единственный пикет на Копальском тракте который я так и не нашел. Похоже, что он слился с Гавриловкой которая возникнет рядом с ним через 6 лет, а сейчас является центром Алматинской области.
4.Каратальский выселок возникнет только через 38 лет километрах в 20 выше по течению реки. В рассказе же автор так ошибочно именует выселок Карабулакский, возникший на месте пикета Каратальского, но к тому времени уже три года носящий сегодняшнее название. Те самые хохлы, давно ставшие русскими, в этом селе есть и сейчас.

ЗАРУБИН И. ПО ГОРАМ И СТЕПЯМ СРЕДНЕЙ АЗИИ. От города Борохудзира до города Кульджи


Про то как был основан Борохудзир и то, что с ним сейчас стало я писал тут.
Ниже представлено краткое описание истории этого края и хода дунганского восстания 1864 года.

Борохудзир — небольшой русский городок, построенный в 1868 и 1869 году на месте бывшего китайского пикета и расположенный на речке того же имени. Я бы с удовольствием сказал про него что-нибудь; но к сожалению он решительно ничем не замечателен; впрочем имеет широкие прямые улицы и прекрасный общественный сад. Прежде он был пограничным городом с Китаем. Тогда наша туркестанская граница с Китаем была определена Чугучакским договором, заключенным 25 сентября 1864 года, на основании Пекинского трактата (1860 года, 2-го ноября). По второй статье этого трактата «граница должна следовать течению больших рек, направлению гор и линии китайских пикетов, начиная с последнего маяка, называемого Ша-Бан-Дабаг, поставленного в 1728 году (Юн-Чжен, VI года), по заключении Кяхтинского договора, на юго-запад до озера Зайсан, а оттуда до гор проходящих южнее озера Иссык-Куль, называемых Тэнгри-Шань [659] или Киргизын-Ала-Тау, иначе Тянь-Шань-Нань-Лу (южные отрога Небесных гор) и по сим последним до Коканских владений (гор Цунь-Линь)». Но как известно в 1871 году Илийские провинции были заняты нами.
[Spoiler (click to open)]Местность от Борохудзира сразу изменяется; несмотря на всеобщий хаос и разрушение, она сохранила следы могучей культуры, такой какую мы не привыкли встречать в других местах наших средне-азиятских владений. Невольно чувствуется что некогда здесь ярко горела цивилизация. Прямо от Борохудзира вы вступаете в большой лес, тянущийся на 25 верст до первой станции Аккеата. Лес в равнине — чрезвычайная редкость в Средней Азии и эта прекрасная роща вся до последнего дерева была некогда насажена трудолюбивыми руками Китайцев. Из древесных пород преобладает здесь карагач (Ulmus campestris), некоторые виды salix и другие кусты, которых определить не умею. Чрез лес протекает речка Усек, которая собственно и составляла нашу границу de jure, а за речкой на невысоком холме виднеется совершенно разрушенный китайский город Джаркент; он был весь вырезан до тла и теперь только голые, исковерканные стены виднеются пред глазами. В лесу, который тянется на несколько сот квадратных верст, находятся развалины четырех таких городов: Тургень, Тишкан-Кента, Джар-Кента и Ак-Кента. В этом благословенном уголке должна бы кипеть жизнь, а между тем здесь безмолвие могилы; разрушенные дома, высохшие арыки, самый лес чахнущий год от года от недостатка воды... Точно какое-то проклятие тяготеет над всею местностью; а было время и еще очень недавно, когда это была прекрасная цветущая страна и оставалась бы такою и теперь, еслибы в начале 60-х годов не вспыхнуло дунганское восстание и буквально не залило ее кровью...
Дунгане — это татарское племя мусульманского вероисповедания, но совершенно окитаившееся и принявшее китайский быт и привычки. С этнографической стороны это народ почти совершенно не изученый; откуда они ведут свое происхождение — в точности неизвестно, по крайней мере на этот счет нет одного определенного воззрения. По одному взгляду, которого придерживается большинство [660] мусульманских ученых, Дунганам приписывается такое происхождение: когда Тимур-Ленг (хромой Тимур), могущественный татарский хан, живший в XIV веке, задумал покорить себе весь мир, то между прочим он отправился в Китай и разгромил его; возвращаясь назад он оставил в Китае значительный корпус Монголов. В одном из горных проходов Тянь-Шаня есть гора, вся состоящая из мелких камней и очевидно насыпанная руками человеческими; она называется Сан-Таш, что буквально значит число или счет камней. Когда Тимур шел в Китай этим проходом, то велел каждому воину взять камень и снести его в известное место; образовалась громадная гора. Когда он возвращался назад, то велел опять воинам взять из этой горы по камню; оставшиеся неразобранные камни и составили Сан-Таш, гору, по величине которой Тамур мог судить о том, сколько народу умерло у него в Китае на войне и как велик корпус который он там оставил. Эти-то оставшиеся Монголы-мусульмане, осевшие по рекам Или и Текесу, ее притоку, и суть предки нынешних Дунган, на что отчасти указывает и самое имя их (Дунгане, Дунгени — испорченное от Тургени, оставшиеся). Таким образом нынешние Дунгане ни более ни менее как потомки победителей Китая и охотно верят этой басне, которая льстит народному самолюбию. Некоторые видоизменяют эту легенду и идут еще далее, приписывая все это не Тимуру, а самому Искандеру Эулькарнайну (Искандер двурогий, прозвище Александра Македонского на Востоке). Будто бы он, в царствование какого-то богдыхана Хан-Ван, взял даже Пекин и жил там три года. В такое долгое время многие из его воинов женились на Китаянках и не захотели идти в обратный путь. Отсюда — Дунгане.
По другому взгляду, Дунгане суть разные мусульманские народности последовательно покоряемые Китайцами. Собственно говоря, Китайцы не знают слова Дунгане, а всех своих мусульманских подданных, без различия племени, называют общим именем «Хой-Хой».
Как бы то ни было, но вследствие Дунганского восстания, отпал от Китая весь его северо-запад и весь Восточный или Китайский Туркестан. В последствии сила вещей заставила нас занять Илийские провинции, а в нынешнем [661] году решено возвратить их назад. Китайцы, отправляя по этому поводу к нам свое посольство, поставили возвращение этих провинций как conditio sine qua non будущих дружественных отношений. Они особенно упирали на то что эти земли всегда составляли исконное владение Китая.
Это не совсем так. Начиная с глубокой древности, Китайцы действительно несколько раз завоевывали эти земли, но несколько раз теряли их и обратно.
Остановимся на минуту и бросим хотя беглый взгляд назад, в далекую, туманную глубину прошедшего...
Прежде всего мы встречаемся здесь с тем фактом что страна нами рассматриваемая, то есть часть бывшей Джунгарии и Китайский Туркестан, не оставила почти никаких древних памятников своей истории. Находясь в самом центре Азиатского материка, быв окружена Индией, Бактрией и Китаем, тремя государствами раньше всех начавшими жить историческою жизнью, она оставалась совершенно неизвестною. Индии в то время было не до нее; Бактрия сошла со всемирной сцены еще до начала письменности и только Китай дает об этой стране кое-какие сведения. Но из древнейшего китайского сочинения по этой части Ши-чзи мы ничего не узнаем, так как это просто записки, да и то мало вероятные, о путешествии сюда нескольких Китайцев. О том кто жили здесь в это время и как жили, нам ничего неизвестно. Но есть намеки что в это время здесь вымирали, бесследно уничтожались целые народы, например Аппелеи. Об этом крае слышали Птоломей и Плиний; об нем писал Страбон в своей географии, составленной в первом веке по Р. Х. Около этого же времени появляется и первое официальное китайское сочинение Цянь-хань-шу (История старшего дома Хань), написанное Бань-гу. Из него мы узнаем что западный край остался под властию Китая со времени государей Сюань-ди и Юань-ди (74-39 лет до Р. Х.).
Но власть Китая над этими странами была почти номинальная. Все 55 владений составлявших в то время Туркестан несколько раз восставала против Китайцев, передавались соседним народам, например Хуннам, заводили междуусобные войны, опять подчинялись Китаю и наконец совсем отложились от него в конце II века по Р. Х. [662]
Тут в истории этих стран наступает промежуток в 500 лет, вовремя которого об них очень мало известно. Освободившись от китайского владычества, они вели постоянные войны между собою. Одни владения увеличивались насчет других, затем опять уменьшались и распадалась. Пользуясь благоприятным случаем, на них нападали соседи.
В этот же период страна приняла буддизм. Какая здесь была религия раньше, неизвестно. Должно быть огнепоклонничество, так как по соседству на востоке была Бактрия, центр и столица огнепоклонников, где жил сам основатель этой религии Зердушт (Зороастр), переселившийся в нее из Персии после того как его родная провинция Атропатене (нынешний Азербайджан) отказала ему в послушании. Наверное тут были и христиане, по крайней мере в то время в других местах Средней Азии христианство было сильно распространено. В то отдаленное время когда между полудикими славянскими народами наседавшими нынешнюю Россию наверное не было ни одного христианина, в Самарканде, например, в 411-415 году была епископия. В Мерве в 420 году был даже митрополит, в том самом Мерве, который, по мнению Англичан, составляет непременную цель нашей нынешней Ахал-Текинской экспедиции. То были христиане Несторианского исповедания, которые перебирались сюда, гонимые и преследуемые византийскими императорами.
В VII веке Китайцам опять удалось овладеть краем и покрыть его сетью своих колоний, но не надолго; в X столетии они снова потеряли его, и в истории этого края снова наступает пробел.
Затем в XIII веке на сцену выступили Монголы. Чингиз, в своем стремлении завоевать весь мир, покорил и Восточный Туркестан, и преемники его долго владели краем, до тех пор пока у них под боком, на севере, не выросло другое могущественное государство Джунгария, населенное тоже Монголами, но только иного племена (Калмыками). Джунгария скоро получила громадное географическое распространение и сделалась грозою самого Китая, у которого часто отнимала некоторые из его собственных владений. В семидесятых годах XVI столетия Калмыки [663] подчинили себе и Восточный Туркестан, и этот край так понравился им что на реке Или они построили город Кабу-Хлиняк-Баку и перенесли сюда свою резиденцию. Но прошло 200 лет, и счастье повернулось спиной к Джунгарам.
В 1756 году Китайцы, при помощи интригана Амурсаны, завоевали Джунгарию. На другой же год вспыхнул мятеж. Тогда Китайцы устроили настоящую травлю: с оружием в руках они прошли всю страну, убивая всех жителей без различия пола и возраста. Более полумиллиона Джунгар было зарезано; объятые паникой небольшие уцелевшие кучки бросились кто куда мог: в соседнюю Монголию, в Туркестан, к нам на Волгу, и джунгарские степи опустели...
Получив в числе прочих владений Джунгаров и Восточный Туркестан, и Илийский округ, Китайцы решились не терять его назад и устроили дело иначе. Маленький Илийский округ они обратили в обширную военную колонию и на небольшом сравнительно пространстве построили девять сильных крепостей. В 1764 году на реке Или, на месте разрушенной зимней резиденции Джунгарских ханов города Кабу-Хлиняк-Баку, они построили город Хой-Юань-Чень, который стал столицей области и скоро сделался известен в Средней Азии и вообще у мусульман под именем Новой Кульджи. Новою она была названа потому что в 40 верстах от нее находилась Старая Кульджа, построенная еще сто лет тому назад Джунгарами, где была у них ламская кумирня, отчего Китайцы стали ее называть Дзинь-динь-сы (кумирня о золотым верхом). Эта Старая Кульджа была населена мусульманами и ей суждено было пережить Новую.
На следующий год (в 1765 году) вспыхнуло восстание в городе Уч, одном из городов Восточного Туркестана. Китайцы поступили тут так как они привыкли поступать в подобных случаях. Они разрушили город до основания и зарезали всех жителей. Эта жажда мести, эта беспощадная жестокость к побежденным составляет отличительную черту Китайцев и проходит красною ниткой сквозь всю их историю.
Но устрашать побежденных было мало; надо было [664] заселить край, так как Илийская долина после поголовного избиения Джунгаров представляла чуть не пустыню.
Прежде всего здесь были поселены привилегированны классы — Китайцы и Манчжуры; они составляли войска жителей городов. Потом, как иррегулярное войско, выселены сюда из Даурии тоже манчжурские племена Сибо поселенные на левом берегу рек Или и Солоны, и Дауры — на правом. Но все это были «чи-жени», солдаты зеленого знамени, своего рода дворянство, которым Китайцы платили жалованье. Тогда в качестве низшего класса были переселены сюда в большом количестве китайские мусульмане (Дунгане) из провинции Гань-су. Дунгане по численности составляли преобладающий элемент в крае и все были ревностные мусульмане. Кроме того, из мусульманского же города Уч, населенного Сартами, при поголовном избиении его жителей в 1765 году, было отделено семь тысяч семей и поселено здесь, а в наказание за мятеж они были записаны в казенные землепашцы (тарань), от того они их потомки стали называться Таранчами. Далее сюда прикочевали из соседних земель Киргизы-Торгоуты; вернулись мало-помалу остатки Джунгар и даже бежавшие к нам на Волгу Калмыки. Наконец Китайцы стали ссылать сюда своих каторжников (Чампане).
Теперь мы видим какой разноплеменный сброд населял эту прекрасную долину. Конечно, как низший класс жители-мусульмане подвергались различным притеснениям. Китаец мог брать у Дунгана все что хотел, начиная с какой-нибудь вещи и кончая его собственною женой. Будучи земледельцами, Дунгане и Таранчи отдавали более половины своего урожая; кроме того, исполняли различные тяжелые работы, строили стены, копали канавы и вдобавок ко всему этому были совершенно бесправны. Кроме того, главною причиной дунганского восстания была разница религий. Собственно Китайцы, народ самый индиферентный в религиозном отношены. Обе кроткие официальные религии Китая, буддизм и даосизм собственно и не религии, а отвлеченные философские системы; конфуцианство же просто гражданское учение. По словам профессора Васильева, Китаец сегодня верит одному, завтра другому; члены одной семьи часто бывают разных религий; мальчики в семье иногда исповедуют одну религию, а девочки другую, и это [665] никого не шокирует, так как ни одному Китайцу не придет в голову сомневаться что Будда не такой же бог как и Лаоцзы.
Но магометанство другое дело и мусульмане Средней Азии очень привязаны к своей религии, как прежде были, привязаны и к религии Зороастра, ей предшествовавшей. Когда в VII веке, в огнепоклонническую еще в то время Бухару, явились арабские эмиры, распространяя Ислам огнем и мечом и взяли ее, то Бухара три раза прогоняла непрошенных проповедников и только на четвертый раз пала под их ударами. С тех пор магометанство распространилось по всей Средней Азии, да продолжает распространяться и до сих пор.
Но кроме разницы религий и притеснения которым подвергались Дунгане и о которых я говорил выше имели тоже свое значение. В течение последнего столетнего владычества Китайцев над страной мусульмане восставали пять раз (в 1765, 1796, 1825, 1857 и 1862 годах). Каждое восстание подавлялось с ужасными жестокостями и народ напуганный репрессалиями молчал до поры до времени, но в сердце его ярко горела ненависть к своим притеснителям. Он ожидал только удобного случая и случай этот скоро представился.
В 1862 году в северо-западном Китае, в провинции Шанзи, в городе Синган-Фу, один богатый дунганский купец не отдал долга китайскому купцу и когда этот последний начал публично укорять его, то Дунган распорол Китайцу живот. За убитого вступились родственники и в свою очередь распороли живот Дунгану. Весь город разделился на партии и Дунгане, более многочисленные, вырезали Китайцев. Как только окрестные селения узнали об этом, в город тотчас стали стекаться вооруженные толпы Дунган и восстание начало распространяться дальше. Несколько раз высылались против мятежников регулярные китайские войска и постоянно были разбиваемы; и Китайцы, и Дунгане отлично знали что в случае если они будут побеждены, им предстоит смерть, и потому борьба была ожесточенная; в этой борьбе не давали и не просили пощады. Так тянулось дело два года, но впрочем внутри самого Китая, где преобладали Китайцы, Дунгане потерпели неудачу. В 1864 году [666] восстание добралось до Урумчи, богатого китайского города, в коем считалось 2.000.000 жителей, причем и Дунган, и Китайцев было почти поровну. Долго длилась резня; даже по официальным китайским донесениям, старавшимся, понятно, все дело представить в более благоприятном свете, одних Манчжур было убито 135.000 человек. Наконец Дунгане победили и летом 1864 года взяли и разграбили Урумчи с его громадными чайными складами. После этого восстал весь северо-запад Китая. Дунгане быстро взяли города Манас, Шихо и др. 15-го января 1865 года восстание началось в Чугучаке и 5-го апреля 1866 года взята его цитадель. Изо всего Восточного Туркестана опять были прогнаны Китайцы, но не Дунганам пришлось взять Кашгар. В новейшее время Восточный или Китайский Туркестан известен под именем Алтышара (шестиградие) или даже вернее Джитышара (семиградие) и Кашгар столица Алтышара. В нем волнение вспыхнуло еще раньше, в 1857 году, и тоже были прогнаны или зарезаны Китайцы, но там в конце концов престолом завладел коканский выходец, Якуб-бек, бывший прежде беком в Ак-Мечети. Он хорошо знает и ненавидит Русских, с которыми сражался в 1853 году, когда Ак-Мечеть была взята штурмом нашими войсками, и на этом месте построен город Перовск. Потом он бежал в Ташкент и, набрав всякого вооруженного сброду, отправился в Кашгар. Воспользовавшись тем что Китайцы были заняты усмирением восстания в других местах, он посадил на престол одного влиятельного туземца Бузурук-хана, но потом прогнал его, сел сам и в конце концов соединил под своею властью весь Восточный Туркестан,
В Илийской долине восстание вспыхнуло одновременно во всех городах, в сентябре месяце 1864 года. До сих пор здесь все было спокойно, но Китайское правительство, чтоб избегнуть восстания, пожелало, по своему обыкновению, устрашить народ и приказала кульджинскому дзянь-дзыню (китайскому губернатору, управлявшему страной) умертвить всех наиболее влиятельных и опасных Дунган в Кульдже. Чтоб удобнее привести в исполнение этот план, дзянь-дзынь пригласил на совет других китайских чиновников. Но слуга Дунган испортил все дело; он подслушал разговор и передал его своим землякам. [667] Народ, доведенный до отчаяния, восстал как один человек. Ужасная резня продолжалась двенадцать дней и кончилась тем что Дунгане, по большей части вооруженные только палками и ножами, потерпели неудачу и должны были бежать в Старую таранчинскую Кульджу. Дзянь-дзынь, ободренный победой, выступил с войском против них, но был разбит на голову и едва спасся в цитадель. Тогда Дунгане ободрились в свою очередь; к ним пристали Таранчи, сначала поневоле, так как Дунгане под страхом смерти принудили знатных Таранчей склонить народ к восстанию. Соединенное войско, в свою очередь осадило Новую Кульджу. Она долго держалась и была взята только 3-го марта 1866 года. Минь-су, последний китайский дзянь-дзынь, видя неминучую смерть, поступил как древние герои. Он заперся в цитадель, задал роскошнейший пир, пригласил всех приближенных и когда ему донесли что Дунгане ворвались в крепость, — сказал прощальную речь, выкурил последнюю трубку, потом горячим, раскаленным пеплом от нее зажег фитиль проведенный к пороховым погребам и взорвал себя на воздух. Что происходило по взятии города, какие сцены зверства и насилия совершались тут — неизвестно; но в настоящее время громадный город совершенно разрушен до основания и лежит в развалинах. Из 200.000 жителей не осталось ни одного человека; Дунгане покинули город, Китайцы и Манчжуры все зарезаны или скрылись в горах.
После этого китайское население было быстро истреблено во всей долине; многие города были взяты и разрушены еще во время осады Кульджи. Дунгане и Таранчи удалились в Старую Кульджу; там с 1867 года началась между ними вражда за первенство. Междуусобия росли все больше и наконец Дунгане были разбиты на голову Таранчами в полутора верстах от Старой Кульджи. Тогда они обратились за помощью к своим землякам Дунганам в Урумчи, но пришедшие оттуда две тысячи войска разбиты около Баяндая. Таранчи захватили власть в свои руки; у них переменилось несколько султанов, но наконец последний из них был брошен своими подданными в зашитом мешке в реку Или, и на престол сел таранчинский выборный султун Аля-хан, известный под именем Абиль-Оглы.
Между тем положение Русских во все время этих [668] смут было самое неопределенное. Нам еще при Китайском правительстве в 1851 году были открыты фактории в Кульдже и Чугучаке; но взбунтовавшаяся чернь разрушила и сожгла фактории и наши консулы должны были уехать из этих городов. Во время восстания Китайское правительство предлагало нам помочь ему в борьбе с подданными, но мы отклонили это предложение, не желая восстановлять против себя наших мусульманских подданных в Средней Азии. Уже по изгнании Китайцев мы продолжали игнорировать настоящее положение вещей и принципиально все еще признавали власть Китайцев над этим краем. Конечно, это создало массу недоразумений. Наши Киргизы укочевывали в пределы Илийской провинции, а мы глядели на это сложа руки; кульжинские Таранчи грабили наших подданных и преспокойно уходили назад за границу, которую мы обязались не переходить; ваша торговля была стеснена до невозможности. Когда мы стали наконец обращаться к самому Абиль Оглы, требуя свободной торговли, наказания виновных и возвращения беглых, то султан отвечал молчанием.
Впрочем он сам был игрушкой в руках различных партий, и удивительно как при постоянных волнениях в султанате, он еще сумел так долго продержаться. Наконец ясно стало видно все бессилие Китайского правительства в борьбе с инсургентами; с другой стороны для нас было невозможно допустить между собой и Китаем существование независимого разбойничьего государства. На этом основании в 1871 году повелено было занять Кульджинский султанат и присоединить его к Российской Империи,
Не долго продолжалась борьба; мы дали сражение при Мазаре, дали сражение при Суйдуне, взяли штурмом Чин-ча-го-дзи и в пять дней кончили дело. После взятия Чин-ча-го-дзи, жители упорно сопротивлявшиеся ожидали поголовного избиения; каково было их удивление, когда мы не только сохранили им жизнь, но не тронули и имущества. Весть о таком великодушии Русских мигом разнеслась по всей долине и все остальные города уже сдавались без боя и добровольно отворяли ворота победителю. Только в самой Кульдже партия сопротивления, желавшая войны во что бы то ни стало и огорченная неудачей, решилась со зла [669] зарезать всех Дунган и в ночь накануне взятия Кульджи до 2.000 Дунган и Китайцев было убито; было бы убито и более, но командующий отрядом прислал сказать что если резня не прекратится, то зачинщики поплатятся головами. Эта мера подействовала и сохранила жизнь остальным несчастным.
Кульджа взята нами 22 июня 1871 года. Рассказывают что когда на другой день по взятии Кульджи султана спросили, как он находит свое новое положение, то он отвечал что это первая ночь во все время его трехлетнего царствования которую он провел спокойно. Потом его перевели на жительство в Оренбург.
Между тем по взятии нами Кульджи, Китайцы, большие охотники загребать жар чужими руками, думая что мы тотчас же отдадим им ее, отправили своего уполномоченного князя Жуна «принять ее от нас». Но им объявили что во избежание дальнейших смут они только тогда получат Кульджу, когда подчинят опять своей власти все отпавшие владения. Это им чрезвычайно не понравилось и они вообще ужасно скверно относятся к Русским. В среде китайского населения города Кульджи появлялись письма извещавшие о том что скоро Китайцы пойдут на Кульджу и вырежут Русских. Каждый год распускался слух что 60.000 отборного китайского войска стоит в горных проходах, готовое двинуться на Кульджу. Положим, мы не верили этим слухам и по-прежнему высылали в один горный проход роту солдат да сотню казаков а в два другие всего пикеты из 25 человек.
Между тем в эти шесть лет Китайцы собирались с силами, и в 1877 году им удалось наконец отнять назад большую часть взятых у них городов. Я уже жил в Кульдже, когда летом 1877 года Китайцы взяли один из этих городов, Манас. В то время в Манасе был агент одного кульджинского торгового дома, некто Кл. и он, вернувшись в Кульджу, рассказывал следующее: когда Китайцы ворвались в город, то по своему обычаю умерщвлять всех инсургентов — принялись резать мужчин, женщин и детей. Узнав случайно что Кл. Русский, они привели к нему дунганских девушек, предлагая купить их, и в противном случае грозя их тотчас же зарезать. Напрасно Кл. говорил что русский закон запрещает покупать [670] людей, что они ему вовсе не нужны; наконец, невольно тронутый положением пленниц, он согласился. Как только Китайцы узнали об этом так тотчас привели к нему пропасть женщин, молодых и старых, предлагая купить, и так как Кл. не имел возможности удовлетворить их требованию, то на его же глазах всех этих женщин зарезали.
Счастье решительно повернулось к Китайцам. Осенью 1877 года умер их самый опасный противник и непримиримый враг, Якуб-бек кашгарский. После его смерти; на престол вступил его сын, слабый и бесхарактерный бек Кули-бек и Китайцам в начале 1878 года удалось овладеть Кашгаром. Таким образом, вернув все потерянное, они принялись хлопотать и о возвращении Кульджи и, как известно, в нынешнем году отправляли к нам посольство, прося отдать ее и обещая за это различные торговые льготы.
Еще в бытность мою в Кульдже, Таранчи и Дунгане, узнав что Кульджу хотят отдать назад Китайцам, страшно встревожились. Они отправили несколько петиций прося принять их в русское подданство и выселить куда-нибудь, а не отдавать назад Китайцам, у которых их ждет мучительная смерть или мучительная жизнь. Они говорили что еслибы Русские не взяли Кульджу, то они бы никогда не допустили Китайцев взять опять Кашгар; что Русские их обезоружили и что поэтому на их обязанности лежит их защищать, а не отдавать безоружных Китайцам; что в таком случае они сделают новое восстание, так что русское вмешательство опять станет необходимым.
Кульджу решено отдать назад. Вероятно ваше, правительство по этому поводу руководили какие-нибудь высшие соображения. Я не хочу соваться в политику и не буду говорить о том, какой удар обаянию нашего имени в Средней Азии нанесет этот факт, и какое нравственное впечатление произведет отдача Кульджи на туземцев. Если обещание отдать Кульджу перевесило на дипломатических весах все другие соображения, то пусть будет так. Я не скажу ничего о том что если решено отдать Кульджу ради торговых льгот которые нам обещаны, то мы могли добиться этих льгот и ничего не уступая, как сделали это [671] с тем же Китаем Французы и Англичане. Нет, я просто скажу что жаль отдавать этот прекрасный и цветущий край, подобного которому у нас немного в Туркестане. В самом деле что действительно хорошего имеем мы на всем громадном пространстве земель занятых нами в Средней Азии, на пространстве почти вдвое превосходящем Францию. Долину Или, долину Ферганы и Заревшана, — вот и все.
Теперь одним этим местом стало менее.
Такова печальная история страны по которой я ехал в настоящее время...
Но вернемся к путешествию.
На первой станции от Борохудзира, Аккенте, я остановился на ночлег, предварительно прекрасно поужинав фазанами, которых мне удалось убить в лесу. Я лег спать со сладким сознанием что завтра последний день моего путешествия.
На следующий день я отправился дальше по местности которая была некогда прекрасно возделана, теперь же представляла голую степь. Только в разные стороны тянулись неглубокие канавки от высохших арыков, да кое-где виднелись разрушенные домики. Несмотря на семилетнее владычество Русских, Китайцы до сих пор не могут оправиться от погрома, и только некоторые из них, которым уже больше нечего терять, решаются вновь селиться в развалинах.
Слева от дороги синели скалистые лики Борохора, горного хребта идущего к северо-востоку от Кульджи и составляющего теперь нашу границу с Китаем. В два его прохода, Талки и Цытарты, ежегодно высылаются небольшие пикеты, впрочем, единственно против контрабандистов. Этот хребет чрезвычайно дик; из Талкинского прохода, точно из какой-нибудь отдушины, не видно ничего, кроме клочка синего неба наверху; там, за этим проходом, идет в глубь Китая знаменитая некогда большая Императорская дорога. Там, влево от дороги, на высоте 7.000 футов, как в глубокой каменной чаше, спокойно дремлет горное озеро Сайрам-Нор; ни одной рыбы не живет в его глубине, ничего живого не встретишь по его окрестностям и только дикие скалы глядятся в пустынные воды...
С вершин Борохорора течет речка Хоргос, на которой построена станция Хоргос, следующая за Аккентом. [672] Недалеко отсюда был прежде город Хоргос, теперь разрушенный (официально по-китайски Гунь-Чень-Чень). Хоргос настоящая горная река. Осенью, когда мало воды, она течет тремя или четырьмя тоненькими рукавами не более как в поларшина глубины; во время же половодья, в июне и июле, все эти рукава соединяются в одно целое и река с шумом несется по равнине на две и да же на три версты шириной. Когда мне ее пришлось переезжать (10-го апреля) она еще не разлилась и только по трем ее рукавам текла вода, все же остальное пространство представляло груды беспорядочно накиданных камней. Переправа через Хоргос страшно затруднительна, так как, кроме быстроты течения, дно ее покрыто большими камнями, о которые скользят ноги лошадей. Кроме того, на всем пространстве между рукавами, фарватер меняется чуть не ежедневно; где сегодня было ровное, глубокое место, там завтра нет зачастую проезда от кучи камней. Каждую переправу сопровождают несколько конных Киргизов для подания помощи на всякий случай. Они привязывают длинные веревки к колесам и бокам телеги и тянут за них в разные стороны, так что по моему мнению больше мешают чем помогают; телега переваливается с камня на камень, грозя перевернуться каждую минуту и вообще эта переправа была одна из самых неприятных вещей во все время моего путешествия.
Берега Хоргоса изобильно поросли мелким кустарником, в котором водится множество лисиц и зайцев.
Не далеко от Хоргоса на нашей дороге лежали развалины некогда прекрасного китайского города Чин-пан-зи. Дорога идет самым городом и по обе стороны ее нагромождены безобразные кучи кирпича и глины, да исковерканные обломка стен. Здесь все разграблено и разорено; даже деревянные потолки домов и те сняты; на некоторых стенах пред домами уцелели различные украшения, рельефные изображения; на внутренних стенах остались какие-то яркие краски. Еще недавно, уже при русском владычестве, в разных местах между стенами валялись человеческие скелеты. Даже могилы были разрыты, так как Китайцы имеют обыкновение хоронить своих умерших со всеми драгоценностями и в богатых одеждах. Черепа валялись на самой земле; сквозь глазные орбиты их проросла трава [673] а длинные черные косы Китайцев отливали на солнце металлическим блеском. Теперь все это убрано... и слава Богу! Около двух верст ехали мы городом и наконец уже на выезде проехали какими-то великолепными воротами, единственно уцелевшими среди всеобщего разрушения. Уже по одним воротам видно насколько этот город стоял выше других мусульманских городов. Они построены в виде массивной арки, толщиной в несколько сажен, все из прекраснейшего обожженого кирпича. На верху уцелела какая-то надпись или украшения — не знаю. Ни прежде, ни после не видал я таких построек в Средней Азии. Тайна приготовления подобных кирпичей известна только Китайцам; они немного больше наших, темнокрасного цвета с каким-то железистым блеском и звенят как стекло. Многие жители Кульджи берут кирпичи для своих построек из разрушенных крепостей, но эти ворота запрещено трогать и потому они целы до сих пор.
Проехав следующую за Хоргосом станцию Алимту мы вступили в китайский город Чин-ча-го-дзи. Впрочем здесь мало Китайцев, а почти все жители Дунгане, потому он уцелел среди погрома. Город этот не похож на мусульманские города Средней Азии. В нем прекрасные улицы, обсаженные деревьями; дома по большей части деревянные, высокие. Станция помещается в бывшем китайском здании, где находится много китайских вещей. Какая-то старинного фасона мебель и ширмы, резное слоновой кости украшение в роде нашего туалетного стола, к сожалению изломанное, на стенах китайские картины, совершенно особенные, без соблюдения теней и перспективы.
За Чин-ча-го-дзи идет другой дунганский город Суйдун (Суй-динь-чень). Еще издалека, когда мы только подъезжали к нему, до нас доносился аромат его садов. Фруктовые сады составляют гордость Суйдуна, и его яблоки, груши и абрикосы далеко развозятся по всему краю. В стороне от Суйдуна лежит совершенно разрушенная Новая Кульджа.
Уже стемнело, когда я выехал из Суйдуна. Был чудный весенний вечер и молодой месяц уже второй раз во время моего путешествия сиял на ясном небе. Дорога постепенно приближается к реке Или, и в разных местах я видел огни и столбы густого дыма. Это выжигали камыши по реке Или для того чтобы лучше росла трава и чтобы камыши не [674] занимали слишком много плодородного пространства. В них водятся кабаны, а прежде были тигры. Здесь около Кульджи Или течет со скоростью девяти футов в секунду; скорость порядочная, если вспомнить что Нева в Петербурге протекает всего три фута в секунду.
Местность от Суйдуна становится холмистою и около следующей станции, Баяндая, невысокие отроги Борохорора подходят к самой дороге. Здесь, в горах Гангули, находятся копи каменного угля, которыми отапливается Кульджа. Угля теперь добывается около миллиона пудов в год; он плохого качества, не дает антрацита, содержит много землистых частиц и легко выветривается на воздухе. К югу, на горизонте медленно всплывают высокие горы, отроги Тянь-Шаня, расположенные уже сзади Кульджи.
Баяндай — последняя станция пред Кульджей; не вдалеке развалины китайского города Баяндая (город Хой-нин-чень), имевшего до 80.000 жителей. От станции идет прекрасная местность с возделанными полями, тянутся селения окруженные деревьями. В пяти верстах от Кульджи находится мазар; это могила какого-то святого или просто богатого человека — не знаю. Тут прекрасный сад, куда часто приезжают гулять жители Кульджи. От него местность представляет тоже нескончаемый сад; изредка мелькают домики среди деревьев; дорога широкая, ровная, точно шоссированная, с канавами по обеим сторонам и обсаженная аллеями молодых деревьев. Зелень сопровождает вас до самых предместий города, который уже издали представляется среди степи каким-то зеленым пятном.
Наконец, уже в глубокой темноте, показались ворота крепости. 10-го апреля, после сорокачетырехдневного путешествия я въехал в Кульджу. Длинный, утомительный путь был кончен.

Русский вестник, № 11. 1879

ЗАРУБИН И. ПО ГОРАМ И СТЕПЯМ СРЕДНЕЙ АЗИИ. От города Верного до города Бороху-дзира


Город Верный, столица Семиречинской области, основан в 1854 году, при Гасфорте. Недавно это была простая деревушка, построенная нашими казаками на месте прежнего туземного поселения Алматы (яблонный).
Верный находится на месте бывшей Джунгарии. По китайским историческим источникам, именно по книге Си-юй-вын-дзянь-лу (записка о землях лежащих близь западной границы Китая), край этот, начиная с глубокой древности, населяли различные народы. Еще до начала вашего счисления (до Р. Х.) здесь жал народ Сэ, потом У-эч-жи, затем племя У-сунь и наконец Хунны; за ними следовали Сэнь-би и Турки Уй-гуры; потом Монголы Элюты; из них племя Джунгары имело здесь свои кочевки. Ханство этих Джунгаров разрушено Китайцами в 1757 году; затем по пустым джунгарским степям кочевали Торгоуты и наконец Киргизы, принявшие в 1846 году русское подданство.
[Spoiler (click to open)]Верный довольно большой город, насчитывающий до 15.000 жителей. Он разделяется на новый город, старый город (Алматинская станица), Алматинский выселок и Татарскую слободку. В нем есть сносные гостиницы, несколько лавок и магазинов, множество деревянных домов, но все это бедно, серо и грязно и в общем вовсе не похоже на главный город области. Верный стоит на речке [654] Алматинке, текущей с гор и впадающей в реку Или, и расположен на высоте 2.500 футов у подножие Заилийского Ала-Тау. Это большой, высокий хребет, покрытый вечным снегом; он возвышается на 14.000 футов. Горы до того массивны что несмотря на то что находятся от Верного в семи верстах, а главная масса хребта еще дальше, они кажется стоят над самым городом и давят его своею тяжестью. С широкой а степной Илийской долины Заилийский Ала-Тау поднимается совершенно крутою, отвесною стеной, почти без предгорий, по крайней мере его порфировые предгория совершенно ничтожны в сравнении с его колоссальностью и так близко подходят к контрфорсам или коротким поперечным отрогам хребта что почти сливаются с ними. Масса гор состоит из гранита и сиенита; по скатам встречаются кремнистые сланцы, сильно прорванные и метаморфозированные порфирами. Кроме этих кристаллических горных пород и жил диорита, распространенных здесь и там, встречаются и осадочные, — сланцы, песчаники и известняки палеозоических формаций. Отдельные точки Заилийского Ала-Тау превышают 15.000 футов и перевалы хребта выше горных проходов Швейцарских Альп.
Горы покрыты лесом; впрочем лес начинается не с самой подошвы, но сначала идут предгория покрытые только травой и уже потом, приблизительно на половине высоты, расстилаются громадные хвойные леса, издали вырисовывающиеся тоненькими черточками. Несмотря на короткое время нашего владения, леса эти уже значительно вырублены и только в последнее время положены ограничения такому хищническому хозяйству. Преобладающая древесная порода — пихта. За лесами идет блестящий снежный покров; вследствие континентального климата снежная линия здесь довольно высока, а именно начинается на высоте 10.000 футов, между тем как в Европе в соответствующих местностям, например в Пиринеях, снежная линия идет на высоте всего 8.500 футов.
Горы Заилийского Ала-Тау дики и живописны; виды один другого лучше развертываются пред глазами. Утесы бесконечною вереницей тянутся друг за другом, скалы чередуются со скалами и высоко над ними стелются громадные снежные поля. Иногда, особенно часто весной, с глухим [655] шумом падают лавины и, случается, заваливают неосторожных дровосеков. Вся сверкая белою, блестящею пеной скачет вниз по камням Алматинка... Ущелья и бока гор густо поросли лесом и между столетними деревьями густо разрослись облепиха, черный барбарис, боярышник и другие ягодные кусты... Многие жители Верного проводят лето в этих горах.
Почтовый тракт от Верного до Омска содержит опять Кузнецов, но лошади здесь хороши, оттого что много корму. Дорога идет по ровной, степной местности, которая постепенно понижается и чрез две станции от Верного выходит на долину реки Или, к укреплению Илийскому.
Река Или — одна из больших рек этого края. Она начинается в Тянь-Шане и впадает в озеро Балхаш. Длина ее — 700 верст. По своей глубине она способна для судоходства на большом протяжении и имела бы большое значение, если бы быстрота течения не мешала навигации, по крайней мере первая, а кажется и единственная попытка купца Кузнецова в этом отношении потерпела неудачу. Я переправился чрез Или на пароме, причем нас течением далеко отнесло вниз. Здесь уже давно предполагается переводить паром по канату и я видел врытые с этою целью столбы, толстый канат, привезенный откуда-то издалека, но... и только.
Берега Или в этом месте довольно пустынны и даже не поросли камышом, который густо растет в ее верховьях. В долине кой-где встречаются пески и только узкая полоска по берегу имеет плодородную почву, да около укрепления местами посажены кусты и деревья.
За Или тянутся широкие низкие холмы с глубокими оврагами, а дальше на горизонте синеет новый массивный хребет...
На станции Алтын-Имель дорога опять разделяется, но уже в последний раз: одна идет к северо-востоку, на Семипалатинск и Омск, а другая поворачивает к юго-востоку, в Борохудзир и Кульджу.
Около Алтын-Имельской станции возвышаются горы Чулак-Тау (Алтын-Имельский перевал), чрез которые мне надо было переехать. Перевал имеет 4.660 футов, а в ширину простирается верст на пятнадцать. Прямо со станции мы поехали в гору какими-то большими длинными [656] холмами, в роде гигантских гряд, по обеим сторонам которых тянулись очень глубокие овраги. На дне их по обыкновению белел снег. Но вообще дорога, здесь лучше разработана и ехать удобнее чем по Курдаю. Только в некоторых местах дорога идет по карнизу, за то эти места, особенно неудобны зимой, тат как перевал отличается страшными буранами, которые здесь дуют часто по целым неделям, причем прекращается всякое сообщение. В течении зимы я еще три раза был на этом перевале и однажды тут было чуть не светопреставление. Горы до половины своей высоты сплошь были покрыты тучами, и еще далеко не доезжая был слышен свист ветра в их ущельях, причем снежная пыль вихрем крутилась около скал; двое суток просидел я на станции прежде чем можно было перебраться на ту сторону, да еще несколько часов нужно было расчищать дорогу, которую совсем замело.
Дорога, в конце становясь немного круче, приводит наконец на гребень перевала, где по преданию какой-то киргизский султан, спасаясь от неприятеля, закопал золотое седло, отчего и самый перевал получил свое название (Алтын-Имель — значит золотое седло). Гребень перевала очень остр, не шире двух или трех сажен. На нем дует холодный ветер, такой сильный что в несколько минут я совсем продрог. Когда в долине идет дождь, здесь говорят идет снег. Вид открывающийся с вершины Алтын-Имельского перевала поражает своим пустынным величием. Слева, гряда за грядою, поднимались крутые и скалистые горы, прямо впереди синел другой хребет, вершины которых кое-где упирались в волнующиеся, скользящие по их скатам, облака.
Спуск не крут, так что мы даже не тормозили экипаж. Горы совсем, обнажены от растительности, по крайней мере в месте перевала, за то обильно населены животными. Часто встретятся медведи и кабаны, множество различных видов антилоп живет здесь; водятся горные козлы и бараны.
Спускаясь с перевала ямщик показал мне на одну недалеко стоящую горную вершину.
— Вот, матфэй, сказал он.
— Какой Матвей? спросил я. [657]
— Матфэй, аю, там.
Это был горный медведь, аю. Киргиз хотел щегольнуть званием русского языка и из медведя вышел матфай. Я взглянул вверх по указанному направлению и действительно увидал что-то; какая-то острая морда смотрела на меня с вершины скалы. У меня один ствол ружья был заряжен пулей, и я не вытерпел и выстрелил, хотя безо всякой надежды попасть, так как горка подымалась футов на 800. Морда исчезла и только звук выстрела долго будил эхо в горных ущельях.
Спуск с перевала еще лучше подъема и все время идет по каким-то бороздкам между горами. За перевалом идет ровная дорога до станции Бащи.
На следующих двух станциях дорога также хороша и только изредка пересечена неглубокими оврагами. Нам пришлось переехать один большой солончак верст около пяти в диаметре. Что за чудная дорога! Едешь точно по мостовой из асфальта или макадама. Поверхность гладка как зеркало и на всем пространстве ни одной травки.
Затем пред нами встали новые горы. Это было знаменное Койбынское ущелье. Оно особенно замечательно тем что дорога идет по совершенно горизонтальной, почти нисколько не поднимающейся местности. Точно какая-то невидимая сверхъестественная сила во гневе своем одним ударом раздвоила горы, и горы треснули до самого основания, образовав каменный корридор в семь верст длины. Ущелье очень узко, часто не шире нескольких сажен; это настоящая каменная щель, ограниченная с обеих сторон отвесными стенами. Солнечные лучи редко забираются сюда и поэтому все ущелье еще было покрыто снегом, в котором мы часто глубоко вязли. Дорога прихотливо извивается между голыми обнаженными утесами; особенно дик вход в ущелье; здесь все один камень. Прямо с поверхности земли совершенно перпендикулярно поднимаются отвесные скалы; стройные цоколи порфира и гранита, большие глыбы бурого и фиолетового камня возносятся вверх справа и слева. Плиты, обломки сиенита, куски какой-то другой горной породы красного цвета, точно нарочно нарубленные кремни, рассыпаны по дороге. Далеко вверху утесы висят над самою головой и иногда от них отрываются камни и падают на дорогу. Никогда не видал я такого мрачного ущелья. [658] Впрочем вторая половина корридора лучше первой; горы теряют свой дикий характер и постепенно переходят в мягкие волнообразные возвышенности, длинными уступами спускающиеся до самой станции Койбынь. Станция расположена в самом ущелье, на берегу ручья, покрытого кустами и деревьями. Она имеет очень привлекательный вид, хотя и носит такое странное название (Койбынь значит саван).
За Койбынем пошла степь покрытая редким кустарником. Несколько раз встречали мы стада диких коз пасшихся по степи, тех маленьких каракурюков, о которых я говорил уже выше. Мне очень хотелось убить хоть одного из этих красивых животных, тем более что они очень ручны и подпускают шагов на 70; но к сожалению я свою последнюю пулю выпустил в «матфэя» на Алтын-Имельском перевале и теперь остался с пустыми руками.

Следующая станция был город Борохудзир.

Русский вестник, № 11. 1879

Вилькинс А.И. Долина реки Или. Несколько слов о народностях долины Или.


В Кульдже пришлось мне познакомиться с одною очень интересною личностью, именно Китайцем Янчи, перешедшим со всем своим семейством из католицизма в православие. Это очень умный и по-своему образованный человек, пользующийся репутацией первого ученого свое околодка. На его руках находятся теперь, в качестве воспитанников, двое молодых людей, детей семиреченских казаков, посланных в Кульджу по распоряжению губернатора Семиреченской области для изучения китайского языка. Говорят они уже совершенно свободно, грамота же не дается им так легко; правда, немного они могут писать, но не настолько чтоб уметь составить всякую заданную фразу; они и не надеются когда-нибудь изучить пресловутую премудрость заключающуюся в сорока слишком тысячах замысловатых знаков. Главное затруднение они видят в том что во многих случаях один и тот звук изображается несколькими различными, иногда целыми десятками совершенно не похожих друг на друга фигур и чрез различные изображения приобретает и различные значения; надо принять во внимание и то обстоятельство что гиероглифические знаки называемые китайскими буквами составлены нисколько не соображаясь с произношением [487] их и в основании их не лежит ни малейшего признака системы. Слоги весьма близкие один к другому или представляющие сочетание различных гласных с одною и тою же согласною пишутся совсем не похожими буквами; все это, понятно, представляет громадные затруднения даже для хорошей памяти, и в этом заключается причина того что Китайцы насчитывают так мало грамотеев между своими учеными. Общественные писцы Китайцев пишут по большей части совсем безграмотно. Говор Китайцев, переполненный носовыми гласными и чисто английскими горловыми звуками, переняли ученики Янчи очень хорошо.
[Spoiler (click to open)]Как пестры по стилю постройки города Кульджи, так разнообразен и люд двигающийся по его улицам; здесь едет верхом Таранча, с своею женой, посаженною на круп лошади, бредет Дунган, прищуривая и без того узкие глаза; там двигается голубая двуколесная каретка, с холщевым навесом над лошадью, — это едут Китайцы; на базарах встретите характерные лица кашгарских Сартов, массы грязных, тупых Калмаков, несколько Киргиз, Татар, Авгавцев, словом целую коллекцию народностей, исключая Евреев и Индийцев, не приютившися почему-то в Илийской долине.
Часть этих народов составляет пришлый элемент, другая — туземный. Этот последний представляет много интересного в этнологическом отношении, и потому я привожу беглый очерк некоторых наиболее выдающихся типов этой категории.
Самым видным племенем по численности и по значению в экономическом отношении для Илийской долины являются в настоящее время Таранчи, но не с них я начну свои заметки, а с Дунган, народа почти совершенно не изученного с этнографической точки зрения и представляющего еще много загадочного в этом отношении.
Достоверно известно что в долину реки Или Дунгане пришли одновременно с Китайцами, у которых состояли на службе, следовательно в 1759 году; касательно же происхождения их существуют только легенды самих Дунган, относящиеся к весьма отдаленным временам; легенды эти были приведены, в общих чертах, покойным автором Очерков Семиречья (Печатались в Туркестанских Ведомостях в 1875 году.), А. П. Хорошкиным, так [488] что много нового в этом отношении я сообщить не могу; тем не менее л позволю себе изложить здесь обстоятельный рассказ об интересующем вас предмете, записанный мною на месте.
Передаю эту легенду в том виде и по возможности в тех выражениях в которых слышал ее.
Во время царствования богдыхана Тан-ван (оба звука носовые), Искандер Эулькарнайн (Искандер двурогий, прозвище Александра Македонского на Востоке.) подошел к Пекину, желая завоевать его; богдыхан, узнав об огромном войске неприятеля, побоялся вступить в бой и вечером надев веревку на шею в знак покорности явился с двоими из своих приближенных в ставку Искандера, открылся ему и отдал себя и народ свой его власти. На следующий день Искандер с торжеством вошел в город, а войска свои разместил в различных городах и местечках Китая. Три года оставался Искандер в Пекине, потом, собрав войска, пошел в обратный путь; на границе Китая, в горах, подошел он к тому месту где при вступлении на Китайскую землю он велел каждому воину положит по камню, в одну общую кучу; теперь он приказал взять каждому свой камень назад, чтоб определить число убавившихся воинов. Когда это было исполнено, Искандер увидел что с ним было только три четверти прежней его дружины, а четверть осталась у Китайцев. Узнав об этом, Искандер сказал: оставшиеся пусть остаются.
Остались те из воинов Искандера которые переженились на Китаянках и не захотели бросить свои семьи; они стали заниматься мелкою торговлей, преимущественно мясною. Эти ренегаты и суть отцы нынешних Дунган.
Дунгане сохранили также некоторые легенды о наиболее выдающихся личностях мусульманского Востока, но не прибавили никаких новых богатырей из своего племени; Таранчи очень едко замечают что между Дунганами и не могло выработаться какого-нибудь богатыря, потому что отстал от войска Искандера конечно только самый дрянный народишко, не захотевший взглянуть на родину. Про Тамерлана рассказывают что он находился в большой дружбе со [489] владыкой Китая, взял за себя его дочь и увез ее в Самарканд, где она и умерла, выстроив великолепный медрессе (Медрессе Хоным, один из самых больших в Самарканде, с замечательными инкрустациями.).
Во времена китайского владычества в Илийской долине Дунгане принимались на службу в пехоте, но до высоких чинов их не допускали; все на что они могли рассчитывать, было положение юз-бога (начальник сотни) и были при этом всегда подчинены китайскому начальнику. Понятно что находясь в состоянии почти рабства у Китайцев Дунгане не могли выработать у себя никаких сословных различий; все они считались «черной кости»; в этом угнетении заключается отчасти причина того что Дунгане так крепко держатся друг за друга и не выдают своих.
Недвижимой собственности в Илийской провинции Дунгане не имели (хотя им не воспрещалось приобретать ее покупкой) по причине своей бедности; они были разбросаны семьями в среде Китайцев и Таранчей; богатые Дунгане изредка приезжали в Кульджу для торговых оборотов из центральных частей Империи, но жили обыкновенно не долго и избегали браков с кульджинскими Дунганками.
В настоящее время Дунгане населяют прилегающие к Таранчинской Кульдже местечки Мазар и Чан-пан-дзи, окрестности Манджурской Кульджи, кенты: Суй-Дун, Тарджи, Чин-ча-хо-дзи и Лаоцугун; занимаются они главным образом тем же чем по преданию занимались и предки их, т. е. мелким торгашеством и продажей мяса; есть между ними повара, держащие рестораны, есть портные и сапожники, есть огородники. Считают теперь в Кульджинском районе следующее количество семей:

в Кульдже 125

« Суй-Дуне 1013

« Тарджи и окрестностях Чан-ча-ходзи 75

« Лаоцугуне 21

Итого 1.234 семьи.

Бросим теперь беглый взгляд на внутренний быт Дунган и посмотрим насколько китайское влияние видоизменяло строгие и стойкие нравы мусульман. [490]
Первое что ввели Китайцы между Дунганами, это свои одежду и язык; только немногие Дунгане знают язык Таранчей и все они одеваются в чисто-китайский костюм и носят косы; они бреют бороды, чего никогда не делают мусульмане. Женятся Дунгане обыкновенно на Китаянках, из бедного класса, причем всегда обязывают жену принять религию Магомета, своих же дочерей Дунгане не отдают за Китайцев. Причину этого надо искать в различии религии, хотя, как сейчас увидим, Дунгане во многом утратили тот фанатизм с которым относится правоверный к исполнению предписаний Корана; Дунгане небрежно относятся к омовениям и намазам (молитвам), пренебрегают обрезанием и никогда не празднуют его; Таранчи рассказывали мне что может быть один из десятка Дунган добросовестно относится к исполнению обрядов своей религии. Хотя Дунгане соблюдают мусульманские посты и праздники, но в то же время надевают новое платье и в праздничные дни Китайцев, летосчисление и календарь которых они приняли. Погребальные обряды остались у Дунган мусульманские, но они ввели у себя также китайский траур, выражающийся белою повязкой на голове; пред свадьбой не соблюдается обычай привозить невесту в дом жениха вечером, после молитвы. Дунгане не стесняются показывать своих женщин днем, потому что все равно они всегда ходят открытыми. Раздел имущества между детьми производится также по шариату.
Таранчи упрекают Дунган за то что они выучились у Китайцев пить водку и принимают участие в китайских играх (кумар). Кроме некоторых обычаев перенятых у Китайцев, Дунгане выработали и свои собственные; к числу таковых принадлежит потешный обряд (при рождении первого сына, заключающийся в том что отцу и тестю его вымазывают лицо сажей, увешивают их шнурками и бусами и возят по городу верхом на быке.
Что касается устройства жилищ, домашней утвари, пищи, то понятно все это перенято у Китайцев, хотя и тут проглядывает кое-где мусульманская складочка; так, например, у яншая города Суй-Дуна, о котором я уже упоминал, живущего в китайском доме, на одной из стен приемной комнаты нарисован al fresco огромный петух, конечно еще китайским художником; голова этого петуха [491] закрыта лоскутками бумаги, с какою-то выпиской из Корана, так как мусульмане не допускают, даже считают греховным, изображение чего-либо живого. По этому случаю приходится встречать, например, в Ташкенте китайские чашки и т. п. с человеческими фигурами у которых самым невежественным образом выскоблены лица. Насколько Дунгане прониклись духом Китайцев, показывает одно весьма много говорящее обстоятельство, что они резали друг друга и сами распарывали себе животы (чему есть очевидцы), когда вступали русские войска в дунганские города; один из жителей города Суй-Дуна был схвачен над теплыми трупами только что зарезанных им жен и отца, когда он, по собственному признанию, хотел покончить с собой.
Дунгане пользуются общею нелюбовью как Китайцев так особенно Таранчей; причина этому кроется, по всем отзывам, в беспокойном, строптивом характере Дунган. Когда они затеяли восстание против Китайцев, миролюбивые Таранчи ничего об этом не звали; мера которою Дунгане заставили их принять участие в кровавой драме не лишена интереса. Случилось это следующим образом: накануне мятежа, когда народ разошелся по местам для вечерней молитвы, Дунгане, небольшими партиями, ворвались в дом влиятельных Таранчей (молившихся, как важные особы, дома), объявили им о своем намерении и приказали, под страхом немедленной смерти, в течение ночи склонить народ к восстанию; прием этот оказался действительным; на утро Таранчи присоединились к мятежникам.
Вот краткая характеристика Дунган, показывающая какую смесь мусульманства с китаизмом представляет теперь эта народность. За последнее время, под влиянием Таранчей, Дунгане, правда, начинают вновь принимать утраченные ими обычаи правоверных; так у них входит в обыкновение надевать на голову чалму во время молитвы; пожилые Дунгане отпускают себе бороды и т. п., но костюма оставить они не решаются. Насколько они сохранили свой первоначальный арийский тип, после такого тесного и продолжительного смешения с монгольскою расой, остается до сих пор открытым вопросом, которого еще никто не касался, хотя он представляет большой [492] интерес; к сожалению, не удалось и мне сделать исследований со стороны чистой антропологии, необходимых для вывода каких-либо заключений, за неимением с собой нужных измерительных приборов, а достать черепа оказалось делом совсем невозможным.
Но довольно о Дунганах; об остальных народностях Илийской долины скажу в двух, трех словах, так как они далеко не имеют такого интереса как Дунгане.
С небольшим сто лет тому назад довольно значительное число семей было выселено Китайцами в долину реки Или, из пределов нынешнего Кашгарского ханства; поселенцы получили на новых местах название Таранча, то есть земледельцы, пахари. Китайцы поселили их главным образом для того чтоб иметь руки для обработки плодородных, но мало населенных земель по берегам Или; выбраны были для переселения те семьи на которые падало подозрение в возбуждении мятежа 1765 года; таким образом отправка их в Илийскую провинцию имела характер ссылки. Вновь пришедшим отвели земли по восточной и южной границам провинции, где Таранчи живут и до сих пор; впрочем они завяли также местечко Мазар, лежащее в западной части Илийской долины. Вновь занятые участки покрылись садами; по дороге от города Кульджи до реки Каша и даже за нее, куда ни окинуть глазами, везде рассыпаны оазисы пирамидальных тополей и карагача, окружающие таранчинские села; этот участок заселен довольно густо, часто попадаются пашни, хорошо снабженные водой. Другой ряд таранчинских селений тянется вдоль предгорий отрога Тянь-Шаня.
Под гнетом китайского владычества, Таранчи должны были выказывать самую раболепную покорность своим притеснителям и часто не могли рассчитывать даже на свою собственность; так мне рассказывали Таранчи что нередко китайский чиновник или офицер, при встрече Таранча на хорошей лошади, отбирал ее себе, а хозяина отпускал пешком. При встрече Таранча обязав был за несколько шагов сойти с лошади и кланяться, как требовал этикет; это Таранчи и до сих пор делают, конечно добровольно, пред уважаемыми ими Русскими.
Вскоре после того как вместе с Дунганами Таранчи сокрушили китайское иго, они обратили оружие против [493] Дунган. Подавленные численностью врагов, Дунгане должны были уступить политическое первенство. Таранчи избрали из своей среды султана (Абиль-Огля; живет теперь в городе Верном.), но недавние рабы, не привыкшие к самоуправлению, взялись неумелыми руками за дело государственного хозяйства; постоянные распри их с беспокойными Дунганами окончились только по занятии Илийской долины Русскими; эти два племени и теперь не любят друг друга. Дунгане дали Таранчам прозвище ягач-кулак, то есть деревянные уши, намекая этим будто бы на глупость Таранчей.
По словам барона Каульбарса, Таранчи считают новую эру со времени освобождения своего из-под китайского ига.
Бедные при Китайцах от непосильных поборов Таранчи быстро поправляются теперь, чему помогают громадные пахатные поля которыми они располагают; весь хлеб Кульджинского района выращивается Таранчами, которые получают сравнительно хорошие барыши, продавая его в китайские города, лежащие по Урумчинской дороге. Закупка Китайцами хлеба у Таранчей происходит оттого что окрестности поселений Ши-Хо и Джин-Хо (по дороге на Манас и Урусичи) находится в котловине озера Эби-Ноора, совершенно бесплодной по причине песчаной, отчасти же болотистой почвы; таким образом Китайцы с этой стороны находятся настолько же в зависимости от нашего хлеба, насколько Бухарцы от вашей воды.
Дома Таранчей отличаются от дунганских своим мусульманским характером, хотя не лишены некоторых китайских прибавлений. Земледельческие орудия Таранчей те же что у наших Сартов, исключая бороны, состоящей из деревянного станка заплетенного ветками; Таранча ездит по пашне стоя на такой плетенке. Из домашней утвари особенность представляют только ковши, сделанные из тыквы горлянки; в тыкве вырезается круглое отверстие и вычищается внутренность; длинное горлышко этих тыкв в 1 и 1 1/2 фута служит рукояткой.
Таранчи имеют своих святых в Кульджинском районе; на могилах их (мазарах) высятся более или менее [494] красивые здания с мавританским куполом. Одна из наиболее уважаемых могил, скрывающая в себе останки знаменитого Хальпе, находится в Арустане, недалеко от берегов реки Каша. Потомок его, если не ошибаюсь, сын, имеет богатые поместья в этой местности и занимает почетную должность главы местного духовенства; он приходится дядей экс-султану Абиль-Огля и был его советником. Знакомством с этою почтенною и интересною личностью я обязан гостеприимству В. К. фон-Г., много способствовавшему ознакомлению моему с Кульджинским районом.
Таранчи по наружности отличаются от наших Сартов только несколько большею угловатостью форм лица; что касается моральной стороны, то они стоят гораздо выше последних. Судя по всем рассказам, это народ сравнительно честный и кроткий; Таранчи не употребляют запрещенных Кораном одуряющих напитков и даже не курят; это положительно лучшая народность Кульджинского района.
Третье оседлое племя берегов Или принадлежит к монгольской расе, называется Шибе, а у Русских Сибо. Представьте себе длинное, скуластое лицо желтого цвета, с прищуренными глазами, косу на бритой голове, худое тело одетое в китайский костюм, пропитайте все это грязью и запахом чеснока, и пред вами будет непривлекательная фигура Сибинца. В китайском войске они составляли легкую кавалерию и вполне переняли от бывших повелителей безжизненную чванную осанку, чему, впрочем, не мало способствует тупоумное выражение глаз Сибо. Пройдя в долину Или в качестве одной из составных частей китайского войска, Сибо представляя собою сословие исключительно военное, находившееся на жалованьи; теперь они обратились в земледельцев, возделывают хлеба, рис и в небольшом количестве хлопок, занимаются также самым примитивным способом шелководством. Сибо славятся как ткачи маты (хлопчатобумажная материя), которая на Кульджинском базаре продается по высшей против кашгарской цене; многие занимаются также плотничным и столярным делом, и для заработков ходят по городам; в старые времена у них были заводы [495] джун-джуна (китайская водка), от употребления которого они, кажется, не отказываются и теперь. Не смешиваясь с другими народностями, живет этот апатичный грязный народ в нескольких селениях по левому берегу Или, из которых главным считается Коджугур, а также и в Алимту, по Борохудзирской дороге. В этих местах слышится манчжурская речь и Будда принимает благовонные жертвы.
О кочевниках я распространяться не буду, потому что сухой перечень ничего не говорящих названий, в роде Цахаров, Хошатов, Шименги, Хушиненги и т. п., не представляет интереса, а больше сообщать о них и нечего, разве, по всем вероятиям, неточные цифры их кибиток; кроме того, их почти и нет в долине Или; кочуют эти по большей части джунгарские племена в горных долинах и степях, окружающих описываемую местность.
Илийская провинция служила местом ссылки китайских преступников, эти несчастные, носившие имя чан-фан, представляли собою замечательный пример искажения человеческой природы, происшедшего вследствие полнейшего отчуждения от общества в смысле моральном. Селились эти ссыльные по деревням лежащим по дороге от крепости Монаса до Сайрам-Ноора, но жили вероятно и по берегу Или; по крайней мере в пользу этого предположения говорит название селения чан-пан-дзи, лежащего под самою Кульджей. С клеймом на щеке, изображающим род преступления за которое пострадал каждый из них, отверженные и даже гонимые всеми, чан-фаны показывались в городах и деревнях только в необходимых случаях; презрение которое они читали на всех лицах, сознание отвращения внушаемого ими, сделали их не только нелюдимыми, но даже дикими. По общим отзывам туземцев, чан-фаны нередко доходили до каннибализма; печень и легкие считались деликатесом; говорят что при удобном случае чан-фаны не затруднились убить кого-нибудь из своих гонителей и потом его же телом отпраздновать кровавую месть.
Брошенные на произвол судьбы, лишенные всяких средств к пропитанию, чан-фаны вышли победителями из этой борьбы за существование; они выработали из себя [496] хороших мастеров по различным ремеслам. Дунгане, во время резни 1864 года, заставили чан-фанов испытать участь остальных Китайцев и теперь сознают что поторопились и не зная сами таких ремесл лишились нужных для них мастеров и учителей. Многие чан-фаны занимались тайною и весьма мелочною добычей золота из окрестных гор (запрещенною китайским правительством) и отлично знали месторождения этого металла.
Теперь доживают свой несчастный век, в сравнительно лучшей обстановке, уцелевшие от резни, 5-6 человек этих исковерканных жизнью индивидуумов, представляющих психологам замечательный предмет для изучения.
Небольшое количество оставшихся в Кульдже Китайцев содержат различные заводы, ювелирные лавки и аптеки; эти последние очень интересны по декоративной обстановке, которую всегда стараются придать своей лавченке величавые мудрецы Небесной Империи. На первом плане непременно красуются какие-нибудь странные предметы: всевозможные рога, уродливые, большие корни Бог весть каких растений, филин повешенный за одну ногу с распущенными крыльями и т. п. Хозяева этих кабинетов редкостей с великим апломбом продают множество «секретных средств», оплачиваемых часто очень дорого, и, будь у них газеты, наверно не отстали бы от Европейцев в витиеватых рекламах о различных специальных и универсальных средствах.
Пришлый этнографический элемент в Илийской долине представляет, как уже упомянуто, разнохарактерную смесь, толпящуюся на городских базарах и занимающуюся различными спекуляциями; самую видную роль в этой пестрой толпе играют кашгарские Сарты и Татары, торгующие преимущественно русским красным товаром.


Русский вестник, № 8. 1876

Из поездок по Семиречью. Зайцевская волость. Анатольевка и Викторовка


Упомянутые села с самого начала имели и не русские названия, пусть они были и не официальными, но, судя по записям тех лет, вполне используемые самими русскими. Так Михайловское звалось Тургень, Маловодное – Атамкул, Зайцевское – Чилик, Анатольевское – Ащыбулак, Викторьевское – Сугур, Куликовское – Аралкум. Земли это были казахские, но Турген и Сугур - не тюркские слова, это либо монгольский, либо маньчжурский язык. Забавно, что монголы, которые тут жили до русских, причем не в оседлых населенных пунктах и которые, в отличие от нас, постоянно воевали с казахами, вынудив их покинуть Жетысу, на сегодняшний день оставили больший след в топонимике сел, рек и урочищ, чем русские.
По воле новой власти, в период с 1917 по 1931 год часть новых русских и украинских сел была вовсе упразднена, а часть (в основном старые села и станицы) сменила названия на туземные. Именно в тот период Михайловское, Зайцевское и Викторьевское получили свои нерусские имена. Так что тему искоренения русских названии в Семиречье, да и по всей Средней Азии подняли именно товарищи коммунисты – «интернационалисты», а не националисты в конце 80-х. У меня такое ощущение, что когда казахи приступили к завершению этого процесса в 90-е, они исходили не из соображений хоть какой-то исторической справедливости, на которую еще намекали в первых указах о переименования, а просто из принципа – как угодно лишь бы на казахском. Иначе не объясняется та путаница в названиях которая возникла. Более конкретно напишу дальше.
[Spoiler (click to open)]Так выглядит со стороны гор Анатольевка.



Через два года после основания, в 1913-м в ней проживало 507 человек. Имелся молитвенный дом. По последней переписи в селе живет 2758. Русские в нем и сейчас есть, их из года в год видно на улицах, да и за христианским кладбищем видно, что ухаживают. Хотя это и остатки от того, что было при Союзе. После развала местные не казахи, большей частью, покинули село, их место заняли переселенцы из Каракалпакии. Не могу сказать точных цифр, но слышал о том, что из Тургени выехало до 60% русских, немцев, украинцев, а в Анатольевке дело было еще хуже. Если учесть, что населения и там, и там сейчас ощутимо больше стало, то славян в этих некогда русских селах сейчас, по самым оптимистичным прогнозам, процентов 20, хотя скорее всего и их нет. Село живет и развивается, по окраине строятся новые дома, на некоторых улицах недавний новый асфальт, поля вокруг возделываются.
Далее на восток по баковской дороге лежит село с нынешним названием Таукаратурук. Лежит оно в том месте где делал свою ночевку русский военный отряд из Верного на Иссык-куль в 1856 году который сопровождал Семенов Тян-Шанский. Село это изначально казахское , образованное в начале 30-х годов когда кочевников “осаждали на землю”. Насколько я понял изначально оно именовалось Аулсовет №11 и входило в состав нашего района когда он носил еще имя Голощекина. Стоит оно на реке Каратурук, ниже по этой реке, при пересечении ее с трассой, стоит одноименное уйгурское село 1886 года основания. В тех же 30-х, скорее всего, казахское село получило название Таусугур, по названию совхоза который в нем организовали. Под этим названием оно и просуществовало около 70 лет, пока в 99-м году его не переименовали в Таукаратурук. В сою очередь, умирающую Викторовку которая официально 70 лет уже была Сугуром, для чего-то переименовали в Таусугур. Диву просто даешься таким маневрам!
На горе, что сразу за селом, так и осталась надпись Таусугур. Вот так выглядит село от надписи



На пригорке у села, к моему удивлению, расположились несколько русских могил, последнее захоронение 2007 года. Судя по тому, что никто за ними не ухаживает, это делать просто некому.



Далее идет поворот на Викторовку, нынешний Таусугур. Дороги асфальтированной к ней никогда не было. Ехать надо по проселку, около 5 километров по голому предгорью.
Вот это и есть Викторовка



По прошлой переписи в селе живет 66 человек, но на единственной улице осталось девять или десять домов. Хотя в 1913-м их было 78! И один из них был молитвенным. В селе живут только казахи, которые как и их предки пасут скот в окрестностях села. Акимата, школы, магазина, здесь нет. Есть несколько мазаров в полуверсте от села. А еще очень интересный памятник погибшим в ВОВ, первый раз такой увидел, он стоит немного от запущенных огородов, на восток от села.



Сначала я его принял за какой-то родовой или религиозный памятник, но приблизившись понял, что ошибся. На памятнике написаны 13 казахских фамилий, ниже “Ру кыстык” и дата 1941-1945. Ру на казахском – род, а кыстык – один из родов племени Албан, на бывших землях которых стоит село. Либо к 41-му в селе уже не было русских или уйгур и оно было полностью заселено представителями одного из казахских родов, либо нынешние жители не посчитали должным упомянуть их имена. Очень надеюсь, что именно первое.
Дальше вернулся к дороге и поехал к Чилику. По дороге проезжая мусульманское кладбище бывшего села Ассы, пришлось остановиться т.к. очень удивился увидя среди памятников крест. Село одно из первых уйгурских, основано в 1882 году, сто лет было Ассами , но в 80-е его вдруг переименовали в Кайрат, а рядом появилось село Ассы-сага. Захоронения в этой части кладбища середины 90-х. Лежат там одни уйгуры, и среди них есть вот такой интересный памятник.



Уйгурские села тоже переименовывают, и при Союзе и сейчас. Где то просто на казахское звучание переводят, где-то полностью новые имена дают. Но их все равно больше чем русских осталось. На самом востоке области, на границе с Китаем есть уйгурское село Кольжат. Оно примечательно не только тем, что одно из самых старых в области, но и тем, что оно не меняло имени, ни при Китайской Империи, ни при Илийском султанате, ни в Российской Империи, ни при СССР, и даже пока еще держится. Когда-нибудь я в него съезжу и напишу как русские войска из-за глупости своих командиров в 1871 году там чуть не потерпели поражения от уйгуров.

Из поездок по Семиречью. Зайцевская волость. БАК


В начале прошлого века в Семиреченской области было шесть уездов, центральным из которых являлся Верненский. С 1900-го года этот уезд стал делиться на три участка: Верненский, Отарский и Зайцевский. Наиболее восточным из них являлся Зайцевкий, с центром в селе Зайцевское, на месте пересечения пути из Верного в Кульджу и реки Чилик. Всего в этом участке насчитывалось три волости пошедших от трех старожильческих русских сел расширенных за счет появления в первом десятилетии сел переселенцев по столыпинской реформе.
Самой западной была Михайловская волость, состоящая из села Михайловского, основанного в 1869 году и в 1921 году переименованного в Тургень, по названию реки на котором было основано.
[Spoiler (click to open)]По соседству, в находилась Маловодинская волость, пошедшая от села Маловодного основанного в 1871 году. В 1912 году в двух верстах от него на запад было основано Евгеньевское, а в версте на восток Восточное. Восточное не помнят и мои родители, скорее всего оно слилось с Маловодным еще при моих дедах, до войны. А вот указатели, на старых дорогах, «Евгеньевка» помню даже я, хотя оно вошло в состав Маловодного за несколько лет до моего рождения. И все это довольно крупное и многонациональное село с декабря 2014 года стало называться Байдибек би. Это было последним из дореволюционных русских сел не бывших переименованным (не считая села Бургун, которое с самого начала носит тюркское имя). Название довольно странное, оно дано в честь мифического казахского бия, который жил в VII веке, т.е. за восемь веков до появления самих казахов, на территории современного Узбекистана.
Четвертым селом волости было Анатольевское, 1911–го года основания. С 1992 года оно носит имя Ащибулак (Горький ручей), по названию местности в котором было основано.
Ну и третья волость, самая восточная, состояла из трех сел. Старого – Зайцевского (с начала 20-х годов Чилик), основанного в 1871 году, и двух новых. На север стояло Куликовское 1912 года (с 1993-го года Сарыбулак), на юг Викторьевское того же года (с 30-х годов Сугур, с 80-х Таусугур). Три села стоят примерно на одной линии, по левому берегу реки Чилик, от ее выхода из гор и до впадения в Или. Восточнее от Чилика до Чарына русских сел не было, т.к. местность там не пригодная для земледелия.
Первые две волости, можно сказать, для меня родные. Михайловка основана моими предками, я в ней прожил 17 лет и прописан сейчас там. В Маловодном родился и те же 17 лет нередко его посещал. В нем при Союзе были заложены девять прудов в которых, и мой отец ловил рыбу пацаном, и мы с братом на них все детство провели. В Анатольевке тоже был несколько раз проездом. В Чилике, находящимся от Тургени, на том же расстоянии, что и Алматы, т.е. около 65 километров, я побывал уже учась в школе и посещаля его по разным делам несколько раз. Про Куликовку слышал, что она есть и примерно знал где лежит, а вот про Викторовку впервые прочел только в специализированном справочнике за 1913 год. Село есть на карте 1931 года, потом исчезает. Вот туда и решил съездить в 2017 году, посмотреть осталось ли чего в этом селе от основателей.
Проехать в Чилик из Тургени можно тремя дорогами: новой – на Хоргос, старой – на Кульджу, и дорогой проложенной в 80-е при строительстве Большого Алматинского Канала (БАКа). По последней я и поехал, т.к. до конца не по ней еще не ездил.



Большой Алматинский канал был построен в 80-е годы и протянулся от реки Чилик до западной окраины Алматы, почти на 170 километров. Создан был канал по инициативе Кунаева (у которого мать, кстати, родом как раз еще из царского Зайцевского) для увеличения площади занятой под земледелие и обеспечения собственными продуктами города Алма-Ата. Идея хорошая была, но только развал Союза всю ее на корню погубил. Там где канал пересекал реки и где ему мешали горы, он уходил под землю и шел в туннелях. Там где канал переходил в тоннель были оборудованы шлюзы с обеих сторон, поставлены дома смотрителей, посажены рощи. Сначала, еще в конце восьмидесятых, вырубили виноградники на полив которых шла вода. Затем с развалом колхозов и совхозов опустели и поля, канал стал не нужен, перестал охраняться и был разграблен везде где только можно было. Утащили не только приводы с задвижек шлюзов, но даже металлические поручни и железные шкафы от электрооборудования. Дорога вдоль канала пришла в негодность, но ее ремонтом никто не занимался.
Лишь по прошествии десяти лет ситуация начала хоть понемногу менять. Местами начали восстанавливать виноградники. Лет десять назад стали появляться сады, причем не только в предгорье, но и именно ниже БАКа, где их раньше не было.
Такой вид в 90-е поля имели почти вдоль всего БАКа



Земля здесь не самая лучшая, и перед тем как на ней что-то сажать ее чистят от камней. На поле загоняется грузовик, за ним идут люди и собирая с земли камни постепенно наполняют его. После этого остаются такие отвалы перед полями.



Сам БАК



Еще один не бетонированный рукав канала



А это не мост, а небольшая естественная река, которая таким вот образом преодолевала канал и текла дальше



Вымершее отделение какого-то колхоза и совхоза.



Остатки остановки общественного транспорта у бывшего совхоза Таусугур



Выход канала из горы



И остатки еще одной остановки возле этого выхода



Указатель, как и канал, из другой эпохи. Только на русском сейчас нигде не пишут, да и вообще надписей на русском с каждым годом все меньше.



Выход БАКа из под земли при пересечении его рекой Сулусай, при повороте в бывшей Викторовке



А это быстроток, устройство предназначенное для гашения скорости потока воды при его спуске с высокой точке в низкой.



Сам БАК нигде не восстанавливают, по крайней мере я этого не видел, но поля вокруг оживают, дорогу ремонтируют, а недалеко от Алматы пару десятков километров ее вообще новую положили со всеми ограждениями и указателями как положено.
Вот такие вот сады я года три назад впервые увидел ниже канала всего километрах в пяти от Алматы, но там было всего лишь пару десятков гектар.



От Иссыка и до Маловодного идут обычные молодые сады, без всяких опор и наворотов. А вот за Анатольевкой опять начинаются как на фото. Это молодые деревья, им 2-4 года, в основном это яблоня. Они не идут сплошной стеной, но идут такими массивами, что до Чилика занимают сотни гектар. Ни я, ни мои родители, всю жизнь тут прожившие, никогда не видели таких площадей под садами. И их еще садят. Дорога идет по пригорку, долину неплохо видно, и там местами уже расчищены и выровнены тракторами площади под посадку. Скорее всего у всего этого один хозяин, и наверняка это очень влиятельный и богатый человек, потому что сюда вложены не миллионы тенге, а десятки миллионов долларов. Мало того, что каждое дерево подвязано (саженцы, скорее всего, из-за границы привезли, т.к. у нас негде вырастить таких объемов), так еще и возле каждого дерева проведена труба для полива. На трубах элетрозадвижки, которые, вероятно, управляются с какой-то диспетчерской. Возле каждого сада выкопан пруд, наполняемый из БАКа и питающий трубы полива. Каждый сад обнесен добротным забором вдоль которого сделаны дороги для патрулирования. Дохода с этих садов пока никакого нет, так как они молодые. Получится ли выдавить этими фруктами с наших магазинов завозимые с Китая и Польше тоже не известно. Поэтому надо быть очень богатым, влиятельным и рисковым чтобы такое затеять.