turgenskiy (turgenskiy) wrote,
turgenskiy
turgenskiy

Categories:

Шипилов. РУССКИЙ ОТРЯД НА КИТАЙСКОЙ ГРАНИЦЕ В 1863 ГОДУ. 4


В полдень того же дня прискакал киргиз с летучкой из алтын-эмельского отряда, который, в составе пятидесяти солдат 2-й роты бывшего № 8-го Сибирского линейного батальона, пятидесяти казаков при одном ракетном станке, перешел алтын-эмельский проход для одной цели и в одно время с нами.
Начальник алтын-эмельского отряда извещал, что он находится в самом критическом положении: китайцы окружили его, не дают его отряду ни воды, ни травы; все переговоры не привели ни к чему; китайцы уверяют в своей дружбе, но отказывают в естественных произведениях, говорят: «стойте сколько хотите, только не ешьте и не пейте нашего ничего».
Тотчас же китайскому разъезду дали знать, что к ним в лагерь отправится уполномоченный офицер, с небольшим конвоем, для объяснения некоторых возникших недоразумений. Вскоре был получен утвердительный ответ. Китайский генерал просил нашего офицера приехать, но не в лагерь, а на первый передовой их пост Борохуджир.
Капитан Голубев, назначив меня ехать объясниться с китайцами, дал мне в конвой пять казаков и одного киргиза для указания дороги. Немедленно мы собрались и пустились в путь. Ехали шибко, торопясь поспеть засветло на Борохуджир.
[Spoiler (click to open)]Первые десять верст дорога шла горными перевалами; когда же мы поднялись на последнюю и высшую гору этих перевалов, Бей-Булак, открылась цветущая Борохуджирская долина, в середине которой, из сада, выглядывал пост; вдали белелись палатки китайского лагеря, а далее опять начинались горы; седые вершины их ярко блестела при заходящем солнце.
С Бей-Булака мы начали спускаться по грозному и темному ущелью Кара-Су; преграждавшие дорогу огромнейшие камни и рытвины не позволяли ехать иначе как шагом. Выбравшись на Борохуджирскую долину, мы пустились в карьер к китайскому бекету. Меня встретил майор с зеленым шариком на шляпе, принял очень любезно, сказал, что о моем прибытии сейчас же даст знать в лагерь.
Тем временем я осмотрел китайский бекет. Постройка его очень схожа с нашими бекетами, только грязнее содержится. Жилая вонючая комната; в углу аляповатой работы истукан с предлинными усами; с одной стороны бекета прилегает двор с конюшнями. Все строения кругом обнесены земляной насыпью, с посаженными на ней деревьями.
Между тем, на дворе, китайцы расстилали ковры и тигровые шкуры. Вскоре показался китайский генерал, но не тот, который был у нас на переговорах. За ним ехал конвой, по крайней мере, человек в триста. Генерал важно слез с лошади, гордо кивнул мне головой и уселся на ковер. Я изложил ему причины, побудившие начальника отряда послать меня для переговоров с ним, и просил объяснений, относительно неудовлетворения водой и травой алтын-эмельского отряда. Вместо ответа, генерал задал мне вопрос: зачем мы стоим на Аяк-Сазе? Я отвечал, что не уполномочен по этому предмету вести с ним переговоры, предложил обратиться с вопросом к начальнику отряда, и сказал, что еще вчера об этом было обстоятельно объяснено бывшим у нас в отряде китайскому генералу и полковнику. Генерал очень рассердился, соскочил с ковра и кричал мне, чтобы наш отряд немедленно удалился за Югонтас. Рассвирепев окончательно, он объявил, что меня первого, для острастки другим, сейчас же расстреляет. Мне оставалось только сказать, что я не один в России офицер, что, расстреляв меня, он дела не поправит, что на мое место явятся другие. Генерал несколько уходился и сказал, что отправит меня в Кульджу, в клетку. Я отвечал, что если в Кульдже меня задержат, то из Пекина прикажут освободить.
После этого генерал стал просить меня ехать обратно и передать начальнику отряда, чтобы русские, как можно скорее, по добру по здорову уходили за Югонтас, и хвастался, что один китаец может сражаться с десятью русскими. Он объяснял это так: «покуда ваш солдат успеет зарядить ружье, наш выпустит, по крайней мере, десять стрел». Я, конечно, не возражал, сел на лошадь и шагом, чтобы не подумали китайцы, что мы их боимся отправился обратно.
Уже совсем стемнело, когда мы подъезжали к Кара-Суйскому ущелью, и потому горами поневоле надо было ехать тихо. Только около полуночи я приехал на Аяк-Саз и передал капитану Голубеву слово в слово мой разговор с китайским генералом и любезный его прием.
Капитан Голубев тотчас же отдал приказание, чтобы отряд, взявши с собой весь обоз, с рассветом готовился к выступлению на Борохуджир. Он не верил, чтобы так неожиданно, без всякой видимой причины, мог произойти разрыв с китайцами, надеялся уладить с ними дело переговорами, хотел расположиться лагерем на речке Борохуджирке, и заняться съемкой.
Не успело, из-за гор, показаться солнце, как отряд двинулся к Бей-Булаку. Перевалами шли довольно скоро, без затруднений поднялись на Бей-Булак, — сделали здесь небольшой привал и начали спускаться Кара-Суйским ущельем. Четыре версты спуска мы тянулись, по крайней мере, пять часов. Тяжелые фуры и телеги, почти на каждом шагу, приходилось перетаскивать людьми через камни, через глубокие рытвины, и поддерживать на косогорах. При взгляде на угрюмое, недоступное ущелье, трудно было поверить, чтобы мог здесь пройти обоз, тем более такой тяжелый, какой был в нашем отряде.
Выйдя на Борохуджирскую долину, собравшись и немного отдохнув, прошли еще три версты по долине и остановились лагерем на речке Борохуджирке, за версту до китайского бекета.
Только что мы успели разбить палатки и поставить юрты, как приехали к нам китайцы. Начальник отряда пригласил их к себе в юрту. Они с удовольствием приняли приглашение и тотчас же, не упоминая об алтын-эмельском отряде и о вчерашнем, сделанном ими, странном мне приеме, начали уверять в своих дружеских чувствах к русским. В то же время они передали приглашение своего генерала, чтобы непременно сам начальник отряда, с офицерами, приехал в их лагерь, для разрешения всех возникших недоразумений. Капитан Голубев обещал исполнить желание генерала.
По отъезде китайцев, сейчас же был назначен, ехать в китайский лагерь, уполномоченный для переговоров поручик Антонов, вместе с хорунжим Елгиным, в сопровождении десяти человек конных артилеристов, как более видных и представительных; переводчиком был послан казак, хорошо знавший киргизский язык, и джигит, для указания дороги.
Вскоре затем, на горах начали показываться китайцы. Сначала мы не обращали на них внимания, полагая, что, по обыкновению, они приехали поглазеть на наш отряд. Но число их заметно увеличивалось; они стали собираться на вершины сопок в толпы, и вдруг, как по сигналу, со страшным криком бросились окружать наш отряд. Капитан Голубев приказал ударить тревогу.
В это время показались из-за горы наши посланные: они скакали обратно, махали шашками, стреляли из пистолетов. Это окончательно убедило нас, что случилось что-то недоброе. Отряд живо стал в ружье, обоз сдвинули в каре, два полувзвода пошли в цепь.
Между тем, прискакал поручик Антонов, усыпанный весь стрелами, слез с лошади и упал без чувств; хорунжий Елгин и артилеристы все были ранены. Товарищи стали выдергивать из них стрелы, и они, не обращая внимания на раны, становились к орудиям, но почти все, изнемогая от потери крови, лишились чувств. Пришлось взять к орудиям ездовых и коноводов, а их заменить казаками. Так как китайцы начали напирать сильно, то артиллерии приказано было открыть огонь. Несколько выстрелов заставили китайцев опомниться и отступить за бекет.
Усиливши караулы и разъезды, капитан Голубев, боясь за алтын-эмельский отряд, чтобы китайцы не сыграли с ним какой-нибудь плохой шутки, вызвал охотника из киргизов проскакать китайскую цепь и дать знать о случившемся начальнику алтын-эмельского отряда, с приказанием, чтобы он немедленно перебрался через горы и присоединился к нам. Заседлавши лихого бегунца и спрятавши под рубашку пакет, джигит скользнул, по знакомым ему тропинкам, в ущелье и скрылся из глаз.
Тем временем, кто только умел, перевязывал раны и приводил в чувство своих товарищей. Медика и фельдшера в отряде не было; их обязанность исполнял фельдшерский ученик. Поручик Антонов получил шестнадцать ран и мучился в предсмертной агонии; к утру он умер.
Хорунжий Елгин, придя в чувство, рассказал о своей дипломатической поездке, окончившейся такой печальной катастрофой. Вот что случилось. Подъезжая к китайскому лагерю, наши посланные, увидели, по ту сторону речки, выстроившихся полукругом китайцев; в середине их сидели генерал и офицеры. Наши, полагая, что устроена им торжественная встреча, смело въехали в речку и в это время были обсыпаны стрелами. Артиллеристы выхватили шашки, но поручик Антонов приказал поворачивать им лошадей и скакать как можно скорее в отряд, чтобы дать знать о случившемся.
На обратном пути свалились с лошадей два артиллериста и один казак. Впоследствии, от знакомых китайских офицеров, мы узнали, что казак и один артиллерист упали с лошадей убитыми на повал; другой артиллерист свалился раненый, лишившись чувств. Китайцы привели его в чувство, залечили раны, затем долго водили напоказ в ближайшие местечки и города и в одно прекрасное утро сварили живого в котле!
Всю ночь отряд не смыкал глаз. Ущелья и небольшие увалы, окружавшие нас, заставляли ожидать ночного нападения тем более, что у китайцев в это время было до 7,000 всадников, а у нас всего 250 человек.
На сколько было возможно, позицию укрепили, потому что капитан Голубев решился, во что бы то ни стало, дождаться алтын-эмельского отряда, и потом уже вместе с ним отступить на Кишмурун.
Утром, часов в девять, показался, сверх ожидания, алтын-эмельский отряд. Нашему отряду было приказано собираться в поход.
Капитан Голубев, по болезни, не мог сам командовать отрядом, и поручил распоряжаться отступлением мне, как старшему после себя офицеру.
Только что начали запрягать лошадей и собирать палатки, как на горах показались китайцы и открыли по нас артиллерийский огонь. Впоследствии открылось, что они, не имея артиллерии, ночью привезли ее из ближайших городов. Этим только и может быть объяснено спокойствие прошедшей ночи.
Китайцев прибывало все более и более, и они начали перевозить свои пушки и фальконеты ближе к нашему отряду. Тогда я приказал одному полувзводу идти в цепь, чтобы отгонять одиночных всадников, а орудия направил на собравшиеся у бекета толпы, которые, после нескольких выстрелов, разбежались в горы.
Часов около десяти обоз тронулся к Кара-Суйскому ущелью, под прикрытием казаков и одного полувзвода пехоты. Оставив на дороге взвод конной артиллерии со взводом пехоты, я направил один полувзвод, с ракетным станком и двадцатью пятью казаками, в находившиеся вправе от нас мелкие горы, чтобы не позволить китайцам занять, доступное с этой стороны, Кара-Суйское ущелье. Левее, возвышались крутые, почти сплошные, скалистые отроги Боро-Хоро, и как с этой стороны зайти нам во фланг или в тыл было нельзя, то я ограничился посылкой туда только что прибывших утром пятидесяти человек солдат. Когда все части заняли указанные им места, был дан сигнал отступления, и отряд медленно начал двигаться к Кара-Суйскому ущелью.
Китайцы, на всем протяжении Борохуджирской долины, сильно беспокоили нас, конечно, преизрядно поплатись за то. Говорят, что у них в этот день выбыли из строя до трехсот человек.
Когда обоз вошел в Кара-Суйское ущелье, я собрал весь отряд у входа. Оставив здесь артиллерию со взводом пехоты, прочих солдат и казаков послал помогать подниматься обозу.
Не успев, в мелких горах, зайти во фланг или в тыл отряда, китайцы не осмелились напасть на нас с фронта, и видя, что отряд уже весь стянулся в Кара-Суйском ущелье, отошли к своему бекету.
Простояв у входа в Кара-Су до тех пор, покуда весь обоз прошел ущелье, я, с прикрывавшим отрядом, поднялся беспрепятственно на Бей-Булак. Здесь отряд сделал небольшой привал и уже поздно вечером прибыл на Аяк-Саз, а на другой день пришел на Кишмурун.
Капитан Голубев донес подробно о случившемся генералу Колпаковскому, просил прислать подкрепление, и вместе с тем, по крайне расстроенному здоровью, освободить его от командования отрядом (Подполковник Голубев умер заграницей, куда был уволен для лечения, оставив по себе добрую память и имя, известное в науке. Ред.).
По прибытии на Кишмурун, отряд расположился в своих землянках, содержа сильные разъезды. Раненые тотчас же были отправлены для излечения в город Копал.
Между тем, султан Тезек, узнавши, что китайцы открыли против нас военные действия, собрал человек сто своих храбрых джигитов и прислал их к нам в отряд. Они, как люди хорошо знавшие местность, были нам очень полезны. Кроме того, в одиночном бою их нельзя упрекнуть в трусости: только одна артиллерия страшит их. Для разведок же и разъездов это неоценимый народ.
Вскоре было получено уведомление, что из копальского гарнизона нашли возможным выслать к нам подкрепления только один взвод стрелковой роты № 6-го Сибирского линейного батальона. На место же капитана Голубева был назначен начальником нашего отряда майор Ерковский, отправившийся из Копала вместе со стрелками.
В полдень, 10-го июня, мы услыхали из-за гор родную, русскую песню, и взвод стрелков, вместе с майором Ерковским, прибыл в наш отряд.
Во все это время китайцы не тревожили нас, ни разу не показывались из Кара-Суйского ущелья.


Через год Борохуджир будет взят уйгурами, а его гарнизон вырезан. Еще через восемь лет на его месте будет организован русский пикет Борхудзир, заселенный казаками из Тобольска и Бийска, но по большей части крестьянами с современной Украины. Через 19 лет пикет будет преобразован станицу имени капитана Голубева. Через 58 лет после описываемых событий станица будет переименована, как и прочая казачья топонимика, но уже в казахский Коктал, а не монгольский или маньчжурский Борохуджир. Сейчас русских в этом некогда русско-украинском населенном пункте осталось 350 человек, что составляет около 3% от общего числа жителей. Более 80% составляют не уйгуры, для которых русские эти земли у китайцев в 1881 году брали, а казахи, уйгуров в селе примерно 15%.

Tags: 2, Борохудзир, Голубевская станица, Илийский край
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 16 comments