Вилькинс А.И. Долина реки Или. От города Верного до города Суй-Дуна.


В апреле месяце 1875 года я был командирован в Кульджинский район, для исследования одного насекомого, открытие которого вызвало небольшую полемику, так как дело шло о весьма интересном случае, именно о встрече с диким, некультивированным шелковичным червем. Результаты моего исследованья изложены мною в специальном отчете; в коротких словах я упомяну о них и в настоящем очерке, цель которого заключается в сообщении тех немногих сведений о мало известной долине реки Или какие мог собрать путешественник в своих беглых заметках. В Кульджинском районе я встретил особый мирок, во многом отличающийся от нашего Туркестана и по природе, и по бытовой стороне туземных племен. Рассказ свой я начну со времени выезда моего из города Верного дальше на восток, думая что повествование о длинном и утомительном пути от Ташкента через окрайные степные пространства было бы [460] скучно для читателей, отчасти знакомых уже с этими местностями из большого числа статей появившихся в последнее время о Туркестанском крае. Заметки мои будут касаться Кульджинского района, следовательно только верхней части Илийской долины.
Оставив за собой красивый кряж Алматинских гор с его ущельями и снежными пиками, я выехал в ровную степь, зеленевшую весеннею травой и всю пеструю от распускавшихся цветов. Весна — лучшее время для путешествий по вашим бесконечным степям; земля влажна, нет еще той невыносимой пыли, которая целыми облаками покрывает и душит в летние месяцы; глаз постоянно отдыхает на целом море самых причудливых тонов, играющих по всему пути, проезжайте вы десятки или сотни верст. Картина цветущей степи не похожа на вид наших лугов, на которых среди сочной зеленой травы пестреют разноцветные головки цветов.
[Spoiler (click to open)]
Здесь представляется иное. Цветы выростают в степи такими массами и сидят так близко один от другого, что получаются сплошные, часто очень большие пятна самой яркой окраски; пред вами тянется полоса пунцового мака и тут уже нельзя различить ни единого зеленого листочка, все красно так что глаза режет; дальше примешиваются понемногу Желтые точки каких-нибудь крестоцветных, вот они уже составляют преобладающий колорит, а пунцовые маки разрознились. В другом месте резко очертилось белое пятно с проблесками оранжевых тюльпанов; а там тянется огромное поле окрашенное в прелестный фиолетовый цвет и по нем местами рассыпаны Желтые искорки; мелкая степная поросль, обыкновенно серо-голубоватого тона, составляет только фон, по которому выткан блестящий, причудливый ковер, и над ним то здесь то там вздымаются стройные стебли злаков и цветных початков. Такая степь и теперь окружала меня; впереди темнела гряда камышей, обозначающих течение реки; по мере приближения к ней все беднее и беднее становилась цветовая поросль, показался белый речной песок; немного дальше, и солнце отразилось уже в самой Или. В песчаных, отчасти поросших камышом, почти плоских берегах протекает эта река; паромная переправа чрез нее устроена у казачей станицы [461] Илийской. В камышевых порослях казаки охотятся за кабанами, часто встречают там и тигров. Глубокий песок встретил меня и на берегу Или; во влажных впадинах и оврагах расстилались ярко-зеленые заросли чингиля (Растение из рода Astragaleos.) и стройные кусты чия (Lasiagrostis splendens.). Из леска торчали группы каких-то черных предметов, имевших вид гигантских сморчов; издали я и принял их за грибы. Это интересное, растение, представляющее собою неизвестный мне вид рода Orobanche, я встречал в первый раз; растет оно из большой глубины, подымая над поверхностью земли только толстый цветовой початок, без всякого признака листьев; темнокрасные цветы покрывающие его так мелки что придают ему бархатистую поверхность. Это растение обладает сильным, отвратительным запахом; Киргизы употребляют отвар его как специфическое средство против сала у лошадей; насколько успешно, сказать не могу. Для естествоиспытателя это прибрежье вообще интересно, по множеству представителей очень характерах степных типов как растительного, так и животного мира; кругом копошились сотни больших, черных жуков — Homalocopris tmolus, составляющих редкость в европейских коллекциях; они массами истребляются целыми тучами щурок (Merops apiasta), носящихся в этом месте на своих треугольных крылышках. В крупных ящерицах и черепахах здесь также нет недостатка.
Степь расстилавшаяся впереди ограничивалась туманными очертаниями массивного горного поднятия в котором находится Алтын-Эмельский (Алтын — золото, эмель — проход, перевал.) перевал, куда и направлялся мой путь. Преддверием этим горам служат Карачакинские высоты, у подошвы коих расположена почтовая станция Чингильды, имя имеющее очевидное отношение к огромным зарослям чингиля, изобилующего в данном участке степи. Чингиль и сопутствующие ему отчасти солонцовые травы представляют роскошные пастбища для скота. Здесь беспрестанно встречались стада и оригинальная картина киргизских пастухов, разъезжающих верхом на заседланных волах. Станция Чингильды интересна [462] своим колодцем. В бараке выстроенном над родником я увидел отверстие неправильной формы, наполненное совершенно прозрачною водой; вершках в пяти от поверхности ее виднелось дно из мелкого ила; в тонком слое воды покрывавшем его плавала мелкая рыбешка. Станционный староста казак объявил мне что дна у этого колодца нет; сколько, говорит, ни спускали веревки, не достали до дна. Усомнился я, видя илистую поверхность так близко, но опущенная палка погрузилась без малейшего затруднения; в образовавшемся отверстии виднелась вода.
Карачакинские высоты еще не оделись цветами и смотрели довольно уныло; только кеклики (горные куропатки), необходимые спутники гор Туркестана, да четыре волка, выпугнутые из какого-то оврага бряцанием почтового колокольчика, встретились по дороге. Яснее вырезался впереди Алтын-Эмель. Подъем на него с этой стороны мало заметен, но за то тем чувствительнее для путника: спуск с этих голых каменистых высот, где постоянный, резкий ветер вызывает слезы на глазах. С высоты перевала, за небольшим однообразным клочком; степи лежащей у его подножья, сквозили чрез туманную дымку дали новые горы. Я с удовольствием приветствовал их. Это были уже горы Кульджинского района, — цель моего путешествия. Окрестные Киргизы зовут их Буантау (Буан — дикие, may — горы.); на русских картах они значатся под общим китайским именем Боро-Хоро.
Крутой спуск потребовал тормаза, подвигаться приходилось крайне медленно почти до низу. Снега уже не было на высоте, и только первый проблеск весны замечался на этих горах; лишь желтые цветы одуванчиков окаймляли дорогу, остальные растения еще не распускались. В степи лежащей за Алтын-Эмелем попадались целые стада мелкой и крупной дичи; легкие, грациозные джейраны (Antilope subgutturaea); эти газели туркестанских степей то и дело убегали задолго еще до приближения к ним, останавливались вдали, насторожив уши и постояв несколько секунд скрывались из вида. В противоположность им, близко, близко подпускают к себе бульдрюки (Pterocles), они: взлетают всею стаей, чтобы чрез несколько сажен снова [463] опуститься на пыльной дороге и снова начать с путником ту же игру. Издали видно как подымаются тяжелые дрофы, слышны крики журавлей и как бы ответные им короткие возгласы фазанов-петушков; зайцы мелькают между степными кустиками. В предгорьях встречаются кабаны, барсы, олени, а повыше архары (горные бараны), гордость этих гор. Короче сказать, такое разнообразие зверья и птицы, какое может разве только пригрезиться прихотливому охотнику.
Незаметно стали вырезываться с обеих сторон дороги камни по поверхности степи; все чаще и чаще, они сплотнились наконец в скалистые гряды и путник опять в корридоре какого-то ущелья; во что это за ущелье, надо видеть чтоб оценить. Пусть читатель вообразит себе извивающуюся дорожку между стенами обнаженных, играющих всевозможными цветами конгломератов, и он будет иметь слабое понятие о прелести декорации представляемой этим неожиданным ущельем. Дорога идет вниз высохшим логом какой-то старой реки, оставившей после себя только сыпучий песок устилавший когда-то ее дно. И станция Кайбин приютилась в этом ущелье, на бережку ручья, обросшего талами и цветущими, пахучими кустами. Ранним утром поднялся я из Кайбина. Огромная высокая степь, покрытая еще, голубоватым утренним туманом, расстилалась почти вровень с гребнем стены покинутого мною ущелья; первые лучи солнца двумя-тремя отблесками обозначали изгибы прорезывающей ее реки. Это опять Или. На горизонте, прямо предо мною, словно грядка легких облаков, тянулись покрытые еще снегом вершины ближайшего отрога Тяньшана; подножие его, утопая в утренней мгле, сливались с общим голубым колоритом неба, а слева не вдалеке синели, закутанные облаками, каменные массы Боро-Хоро. Вся светлая, словно прозрачная, открылась эта картина предо мною, и я не мог достаточно насмотреться на нее. Еще так недавно это была китайская земля, это были китайские горы.
Твердый каменистый грунт с рассыпанною по нем горною галькой тянулся несколько верст за ущельем, затем экипаж покатился по той же глинистой намывной почве, по тому же «лёссу» который покрывает большую часть степей [464] Туркестана. Переезд оканчивается в городе Борохудзире.
Небольшое поселение носящее это имя было когда-то китайским городком, ближайшим к вашей границе, теперь оно похоже больше на деревню, чему способствуют невзрачные домики, выстроенные поселенцами-Малороссами. Население городка почти исключительно русское, и не весело ему приходится от климатических условий окружающей степи. Зимой дуют сильные холодные ветры, сопровождаемые частыми метелями; летом здесь почти никогда не бывает дождей, которые не редки в других частях долины Или. От местных жителей я слышал что часто они с упованием смотрят на появляющуюся с запада тучу, но на тут-то было; подходя к Борохудзиру она разделяется на две, которые идут по горам, изливая на них свой запаси воды, а Борохудзирцы изнывают от солнцепека. Мне самому пришлось один раз ехать под проливным дождем в окрестностях Суй-Дуна, а над борохудзирским небом виднелись звезды. Единственное услаждение монотонной жизни Борохудзирцев составляет довольно большой городской сад, представляющий тенистое и прохладное убежище.
Переселенцы Малороссы живут теперь хорошо; у всякого есть домик и хозяйство, многие даже богатеют. Рассказывают что прежде поселения своего в Борохудзир, вернинские хохлы послали нескольких человек из своей среды для осмотра местности; вернувшись посланные восхищались прелестями и богатствами представляемыми новою местностью; выраженное в своеобразной форме повествование их напоминает библейские слова об обетованной земле; они говорили: «там хорошо; зачерпнешь ведром в реке — полведра воды, полведра рыбы; корова поля идет — по копытам молоко течет, на рогах шелк несет». Отправились на новые места впрочем только плохие мужики, которым не повезло; приехавшие изобличали во всем сильнейшую бедность. Теперь как видно они оперились; смазные сапоги мужиков, бьющие на эффект платки и ситцевые платья прекрасной половины этого населения показывают что у них водятся и лишние деньжонки
Но довольно о Борохудзире; пред вами широкая степь, [465] на востоке виднеется большая темная полоса, как будто деревья; что это такое? Не лес же среди стели, а для садов что-то уж очень велико.
Да, теперь это пожалуй и лес: так разрослись и одичали насаженные в былые времена деревья, на огромном пространстве, верст на 30 в длину и повидимому не менее половины этого протяжения в ширину. Эти заросли еще не так давно скрывали целых четыре города; города эти путешественник и теперь видит, проезжая чрез лес, но это уже мертвые города, от которых остались груды щебня, с торчащими стенами без крыш, а теперешние обитатели их суть фазаны, гнездящиеся в сорных травах покрывающих развалины, да тигры которых зимние вьюги гонят из степи.
Грозная буря пронеслась в 1863 году над красивою долиной Или. Возмущенные нестерпимым деспотизмом Китайцев восстали Дунгане; грозною волной нахлынули массы их на притеснителей, истребили, их, сравняли с землей их жилища. Такие разрушенные города, большие и малые, встречаются то и дело по дороге вплоть до теперешней Кульджи; и не одна большая дорога пострадала; поезжайте поперек долины, вы встретите разоренные деревни; ступайте в горы, и там найдутся сокрушенные стены жилищ и китайских монастырей.
Холодный, быстрый горный поток Усёк, пенистою, разбивающеюся о камни полосой, прорезает этот лес. Во время летнего разлива проезд через него не безопасен. Несколько человек Киргизов дежурят в это время по берегу и посредством арканов помогают переезду экипажа, который без этих предосторожностей легко может быть унесен течением. Кругом Усёка растительность особенно густа и тениста; по берегам арыков отведенных от реки подымаются громадные количества молодых каргачей и других деревьев, выростающих из падающих семян; заботы об орошении западной части Ак-Кентского леса (так называют эти насаждения) лежат на заведующем Борохудзирским садом садовник и существование ее пока обеспечено. К сожалению нельзя сказать того же о восточном заусёкском участке. Отсутствие воды обусловливает постеленное [466] вымирание его; на больших пространствах уже видны голые остовы высохших дерев; жаркое солнце скоро погубит и остальные. Теперь разрешено бесприютным Калмыкам селиться в Ак-Кентском лесу; это позволение могло бы иметь большое влияние на сохранение в нем растительности, но Калмыки почему-то не пользуются им; видел несколько калмыцких жилищ разбросанных по лесу, но такое ничтожное количество рабочих рук не в состояний поддерживать арыки, а следовательно и растительность больших пространствах.

Русский вестник, № 8. 1876

Далее автор описывает территорию нынешнего КНР, поэтому при желании можно с продолжением ознакомиться здесь.

Ч.Ч. Валиханов. Дневник поездки в Кульджу 1856 г. 4 августа


4 августа
Рано. Подъем. Ударил барабан. Нам нужно было переехать наносные пески, образующие всхолмленную гряду, идущую до самой Или. Мы решили этот трудный для лошадей переход сделать при утренней прохладе и, как говорят казаки, по салкынчику (каз. прохладе). Через три версты оставили мы лесистое урочище Чубар-агач, которое идет от Усека до гор, и вступает в сыпучий песок.
От ночлега нас провожал китайский офицер с пикета. Мы стали от нечего делать разговаривать с этим старым воином. Он был родом из солон и из бохшей урядников был произведен цзян-цзюнем во второй чин, и был в этом ранге уже полтора года. Старик рассказывал, что они, солоны, служат все в войске и получают чины смотря поотличию. Сам он был в нижнем чине восемь лет и говорил, что сын его также должен начать службу с солдата.
[Spoiler (click to open)]Это правило распространяется и на потомство их амбаня (начальника, генерала). Только умершие на войне могут передать свою пенсию сыну. На нем был камышовый колпак конической формы с красным волосом. Это виц-кивер, который служит [26] только на месте службы. Командированный в другое ведомство, он надевает черную шапку с собольим хвостом и пером. Таким образом, разговаривая, мы въехали в глухую середину песков. Здесь они так глубоки, что образуют целую цепь, вроде поперечной стены, как бы насыпанной рукой человека. Пески эти идут перпендикулярно течению реки на протяжении 50 верст и в ширину имеют верст 10.
Что за пустынные виды! Кроме громады песка, вы не видите ничего: какой-то голый куст степного растения, называемого киргизами юзген, покрывает его там и сям. Куст это коленчатый, без листьев, нижние стволы серебристо-белого цвета, а тонкие веточки зеленого. На нем есть что-то вроде цвета – высохшие листочки совершенно круглые в несколько рядов. Местами попадаются юсан и какое-то желтое уродливое растение с шишковатой иглистой головкой и еще какой-то злак – более решительно ничего. Следы змей, ящериц и крыс переплетаются и образуют хитрую и замысловатую сеть. Несмотря на то, что было рано и холодно, но короткохвостые ловкие ящерицы шныряли тысячами, а водном месте лежала огромная черная змея. Видно было, что пресмыкающийся гад был полым и единственных хозяином этого страшного места.
Хорошо, что мы воспользовались утренней прохладой и благополучно прошли эту маленькую Сахару. Верблюды любят песок; мягкие и мясисты е их ноги ступают на уступчатые пласты песка, как на ковер, но и они заметно устали от бесперстанных подъемов. Много песков в Киргизской степи. Есть пески страшные, на несколько сот верст, но такой мертвой местности нет нигде. На берегах Или. Сыра и Сарысу лежат на огромных протяжениях песчаные пустыни, но жизни в них более: по крайней мере, более растительности – саксаулы, джингили, чий и другие кусты образуют целые леса.
Слава аллаху! Наконец вышли на твердый материк. Удивительно заметный переход нас спускает с последнего песчаного холма, и характер местности резко изменяется: нет нет последовательности и переходов. Опять открылась ровная степь, но с другими растениями и с другим оттенком. Грунт сначала был каменистый – из галек и мусора. Джингиль – растение из породы божьего дерева с неизбежным в степях ченгилем разнообразило [27] местность своими красивыми кустами. Чем далее, тем степь принимала характер, сходный с прежде пройденным; но деревьев ильма и джигидовника было мало, если и были, то в виде мелкого куста. Переходя реку Хоргос, мы терпели сильное нападение от бесчисленных полчищ комаров, которые своей многочисленность образовывали над нами густую тень. Нисколько не преувеличивая, смело можем сказать, что при Хоргосе мы чуть не сделались жертвами кровожадности этих насекомых. Густые камыши и береговая растительность, увлажненная водой, скрывала и рождала этих «нарочито гнусных тварей».
За рекой стоял китайский пикет, офицер которого встретил нас и провожал до ночлега. В виду грязных стен среднего поста мы разбили шатер, напились чаю и уснули глубоким, богатырским сном, хотя под головой у меня был просто погребец, углы которого сильно врезались в затылок. Я ничего не чувствовал и спал непробудно, как султан на мягких диванах своего гарема, уткнувшийся в роскошные и нежные формы какой-нибудь «розы наслаждения». Действительно, мне грезилось что-то в этом роде. Я чувствовал давление под головой, но мне снилось, что это была белоснежная рука красавицы, обнявшей мою голову. Я чувствовал жар, но мне казалось, что это ароматичное дыхание моей временной собеседницы. Нечего говорить, что мне было страшно досадно, когда разбудили и сказали, что верблюды уже на ночлеге.
Чем далее мы углублялись в Китай, тем более было заметно было жизни и населения. Так, теперь перед нами прямо и налево виднелось несколько китайских городов и селений, или правильнее, синели рощи, в которые, в буквальном, в торжественном смысле слова, были погружены эти города. Надо отдать справедливость китайцам в этом случае, если бы среди гадкой голой степи торчали бы одни стены их низких земляных домов, то и самый путь для странника, утомленного пустынной окрестностью, был бы во сто крат несносен и труден, как поездка по какой-нибудь нубийской долине. Зато что за удовольствие чувствуете вы, подъезжая к этим зеленеющим оазисам после той открытой для палящих лучей солнца беззащитной степи. Мы имели удовольствие проехать около одного из таких, так сказать, купающихся в роскошной зелени садов-городов – Хоргоса. Направо [28] оставляли в двух верстах расстояния город Чимфанзес с гостиницей для путешественников. Направо же, вдали, около гор, виднелось много подобных зеленых точек: то были селения солонов и сибо – Кучпан Верхний, Средний и Нижний.
Хоргос есть главный город поселения; в нем живет полковой командир из сибо, называемый хожуртай, старший по амбаню, подчиненный бригадному генералу, который живет в Иле [Кульдже] при цзян-цзюне. Он состоит из трех отдельных садов, т.е. форштадтов, отделяясь на версту один от другого. В Чимфанзе есть сады и огороды. Там купили наши люди яблоки, персики и различные овощи. Замечательно, что в поселениях мы ели огурцы, похожие на наши, большие и сочные, нисколько не походящие китайский тонкий уродливый кияр [огурец]. В трех верстах от города, на реке обросшей камышом, мы стали на ночлег. [29]

Ч.Ч. Валиханов. Дневник поездки в Кульджу 1856 г. 3 августа


3 августа
Весть проезд мы ехали по лескам и по арыам. Беспрестанно попадались пашни, земледельцы и местами одинокие фермы мызников. Направо мы оставили города Яркенд, Тычкан, место пребывания сибо-занги (китайский офицер из маньчжурского племени сибо), полкового майора (киргизы называют его шыбжын), и шли прямо на Аккент. Мы ехали все по лесу, состоящему из ильма, джигидовника и ивы, мелкий ченгиль покрывал эти места так же густо. Кроме растений, попадающихся на ночлеге, по деревьям вились разные вьюны: хмель, плющеобразный вьюн с белыми волосообразными стеблями, лиловыми цветами покрывал кусты ченгиля так густо, что казался кучей собранного льна. Изредка попадался барбарис, шиповник. Грунт здесь был тот же, даже местами обращался в сыпучий песок, но вода, обильно разлитая повсюду, поддерживала своей влажность растительную силу этих видов. Сделав верст 15, мы увидели густую рощу высоких вязов, ив и красивых пирамидальных тополей, между стволами которых белели стены глиняных домов. Город довольно чист по наружному виду, окружен стеной.
Через деревянный мостик, брошенный на ров, мы въехали в город. На улицах, внутри оград домов, всюду росли ильм, ива и тополь, раскинув длину тень. В городе была невозмутимая тишина, казалось, что мы въехали в необитаемый оставленный антик. Только из-за угла показавшаяся китайская девушка с двумя мальчуганами доказала истину. Солонка была очень смугла, но приятна лицом, на голове торчали какие-то цветы, волосы были убраны на китайский манер назад. На ней было синее китайчатое платье с широкими рукавами, убранные в два рядя белой тесьмой; дети были голы, головы на них «оголены». У одного из них, который был больше, на макушке торчала маленькая коса, а у маленького были оставлены волосы на одних висках, заплетенные они походили на рога. [25]
Дух империи – необщительность и замкнутость – выражался в первом городе: каждый дом стоял отдельно и был окружен стеной; казалось, что хозяин заперся в четырех стенах, как вассал средневековой Европы, для того, чтобы не видеть соседей, не говорить. На улицах было очень пыльно. По большим огородам, которые были за городом, и на которых работали женщины и дети, и по пашням видно было, что солоны народ трудолюбивый и зажиточный. Храмина их была окружена садом из одних только пирамидальных тополей; резные врата и драконы служили вывеской. Что за красивые деревья эти тополя со своими белыми и прямыми стволами, как приятно рябит ветер их серебристые листья! Так и хотелось бы под тенью их раскинуть шатер и уснуть.
Странное желание, подумаете вы! Но кто бывал в утомительных долгих дорогах, тот, конечно, поймет всю прелесть этого простого, даже грубого желания. Выбравшись за город, в 3 ½ верстах от города, мы стали на ночлег и принялись за чай. В городе наши люди успели купить дынь, арбузов, яблок и лакомились ими. Всю ночь нас сильно беспокоили комары.

Если я ничего не путаю, то у пирамидального тополя нет серебристых листьев, Валиханов спутал его с тополем белым или серебряком, как его называют у нас.
Город все-таки имел два названия, и Яркенд/Жаркент, и Самар, о котором говорил сибинец.

Ч.Ч. Валиханов. Дневник поездки в Кульджу 1856 г. 2 августа

2 августа
От Борохуджира до р.Усека лежит песчаная голая степь, около Борохуджира всхолмленная и при третьем пикете обращающаяся в равнину, которая идет до самой [17] Кульджи. Грунт земли глинист, состоит из рыхлых слоев глины и мелкого мусора. Течение воды, весенние снега  обрушили эти холмы, образовали яры и канавы, В степи нет никакой растительности, кроме юсая (мелкая полынь), полыни, чернобыльника, эбелека [перекати-поле] и ченгиля. Около речки растительность была более разнообразна: на берегу Борохуджира мы видели огромные кусты китайской конопли [вид дикой конопли] и чия. Кажется, одни ящерицы да змеи были хозяевами этих мест. Первые во множестве разных пород, зеленые и быстрые на бегу, последние – короткохвостые скользят всюду под ногами. Из птиц мы встречали только жаворонков и степную породу рябчиков.
День жаркий, нет ни малейшего ветра, и солнце нагрело землю так, что нет возможности ступать ногой. По такой степи и в такой жар мы брели ровно 25 верст, пока не приехали к первому арыку от реки Усек. Усталые и томимые жаром, мы с особенным удовольствием воспользовались тенью нескольких серых ив, которые росли тут, и отдыхали в ожидании верблюдов наших, шедших позади. Мы ехали прямо на Усек, оставляя на правой руке за логом китайский пикет №3.
Китайские офицеры, сопровождавшие нас, тоже остановились, но выбрали местом отдыха шалаш хлебопашца-солона, где, как признались после, успели перекусить луку и выпить свою вонючую водку – джу, разумеется, за счет хозяина. Покончив сою трапезу, они, по видимому, к великой радости бедного солдата, которого безвозмездно разорили чашкой кислого молока приехали к нам и предложили сделать привал на Усеке, до которого, по их уверению, было только 3 версты. Так как вода в арыке была мутная и около не было корму для лошадей, мы, разумеется, с большой неохотой сели на коней и опять, положив се упование на аллаха, подставили свои головы жгучим лучам китайского солнца.
[Spoiler (click to open)]
Странный и печальный вид имеет подобная [18] изнуряющая поездка. Кони, повесив головы, ступали мелким шажком, всадники висели как-то уныло и, распустив поводья, думали бог знает о чем. На людях и скотах равномерно заметны были усталость и нехотение. Наши китайцы и тут действовали по правилам этикета, и тут устроили процессию, впереди которой тощий солон, вооруженный луком и стрелами, исполнял должность неизменного  динь-ма [Искаженное китайское слово. В данном случае – соглядатай, лазутчик] – гвоздь-человека. Господа чиновники на своих широки, как стул, седлах сидели бессмысленно и курили свою медную ганзу [Мундштук, кальян, трубка для курения]. Черная из грубой дабы [х/б ткань ручного производства разной расцветки]… тряпка заменяла им уже шляпу; блином накрытая на голову, как у имеретинцев, папанаки, она была обвита косой, чтобы не падала, а спереди нависшие на лоб углы бросали обильную тень…
И тут степь была тоже гола и песчанна. Только по течению речки росли деревья, чему мы очень обрадовались, представляя себе, что под тенью их сможем спокойно отдохнуть; но увы! И тут открылось, что остановиться на Усеке нет возможности за неимением корма. И действительно, всюду был песок и булыжники, ни одной травы, даже чистого места для ставки юрты не могли отыскать при сильной рекогносцировке.  Однако ж мы решили тут, под деревьями, остановиться и подкрепить себя, т.е. желудок, на малую толику.
В приятном ожидании предстоящего обеда я отправился для купания к реке, и люди стали заниматься приготовлением чая и закуски. Не смотря на это, жажда мучила так сильно, что я лишился последнего терпения и начал пить даже теплый кумыз. Жажда увеличилась еще более; я пробовал охладить напиток и приказал привязать бурдюк к ветке и опустить в реку. Пил кумыз с водой, но все напрасно. Наконец подали ожидаемый чай. Удивительный и незаменимый напиток этот китайский лист в жаркое время; ничто, решительно ничто не может утолить жажду, как чай. Слава аллаху! Отвели душу! Да так успокоились, что были в состоянии выпить водки и закусить китайской уткой, которую вместе с несколькими курицами и огурцами купили по дороге у хлебопашца-солона. [19] Жар был так силен, что одна из птиц наших снесла тут же, на песке яйцо.
Пока мы проводили время под ивовым кустом и совершали свою походную трапезу, верблюды успели переправиться через реку и направились на речку Бурхан-су, обильную кормом и водопоем. Надо было, наконец, и нам садиться опять на коней. Подкрепленные чаем, мы бодро сели на коней и поехали шибко. Степь от Усека начинает несколько меняться. Открылось огромное пространство, усеянное лесами; направо была Или, а впереди синели низкие песчаные долины. Странно, здесь, где только проходит вода, там является и усиливается растительная жизнь. По Усеку уже росли, кроме ченгиля и таволожника, довольно высокие стволы серой ивы, джигидовника, а несколько далее на арыках стали появляться красивые стволы ильма с ярко зелеными листьями и барбарис. Чем далее, тем более степь оживает: печальный и безжизненный характер ее смягчается зеленью деревьев, которые делаются все гуще.
По арыкам, которых здесь тысячи, растительность густа, высока. Разные колокольчики, васильки и высокие прямые мальвы с большими белыми или розовыми цветами, солодки, низкий тростник и другие растут густо как около каналов, так и на местах, где проходили прежде каналы. Вообще здесь заметно более жизни, хотя грунт тот же, как в безжизненной степи, окружавшей нас за Усеком. Еще более разнообразят и придают жизни местности огромные поля, засеянные пшеницей, просом, кунаком и джугарой. Особенно красивы высокие кривые колосья джугары со своими широкими, лоснящимися листьями яркого цвета. Смотришь и удивляешься: эту песчаную солонцеватую степь, на которой нет совершенно чернозема, которая сам по себе производит только горький юсан, колючий эбелек, бедные кусты терновников – кустов карагана и ченгиля, эту в высшей степени неблагодарную почву китайское терпение умело победить настойчивым трудом [20] и заставило ее произвести то, что хотел человек. Надо было быть китайцем, чтобы  только подумать о возделывании такой пустыри. Взборонил землю без всякого предварительного удобрения, посеял и пусти по ним каналы, полные водой. Жгучему южному солнцу и живительному влиянию воды он обязан своим существованием.
Вот пример для наших земледельцев Астраханской и Оренбургской губерний, где такие местности считаются совершенно не пригодными и остаются без разработки.  Посреди этих нив мы ехали и удивлялись, а земледельцы-солоны удивлялись нам и нашему узкому платью. Они оставили работу и смотрели, и делали свои замечания. Особенно мы занимали детей. Загорелые от солнца, с черными, как китайская канфа, телом, эти мальчуганы бегали голые и, болтая своими хохолками на бритой голове, бросались к матерям, которые сами, тоже полные удивления, с трубкой в зубах, говорили: «Улус»! (русский).

Дети племени солонов. Василий Верещагин. 1876 год.


Жизнь кипела всюду: там и сям стояли временные шалаши солонов, около сидели грязные бабы в китайских рубахах, голые дети жарились на солнце, между тем как муж, покрытый только шляпой, в длинном исподнем платье, молотил хлеб, сидя на лошади и волоча запряженный в нее валёк. По дороге так же ехали их обозы. Огромные телеги на двух громадных колесах, наваленные разным хламом, глубоко изрывали песочную дорогу, оставляя от колес неизгладимый до большого дождя след. Погонщик, сидя на облучнике странный китайским грибом, погонял лошадь длинной палкой, издавал какой-то дикий, протяжный звук: «Угу… угу…». Иногда попадались одноколки, полные пассажирами, от 6 до 10 человек, запряженные в 6 или 7 коней, на корню был всегда один, а другие запрягались впереди первого.
Мы было чуть не заблудились: за деревьями нельзя было видеть, где остановились наши ставкой. Тут-то мы стали обозревать окрестность. Налево, очень близко от дороги, шла холмистая гряда, направо в дали виднелась широкой лентой Или и около нее темнели силуэты городов и их окружающие рощи. Это был город Турген-кент, стоящий при впадении Борохуджира в Или. [21] Впереди пестрели отдельными рощами деревья, растущие по арыкам и по побережью рек, и пестрели густо, к Или они делались реже и, наконец, совсем исчезали так, что угол, образуемый впадением Усека в Или, был открытой степью. Зато около самой Или виднелись густые и темные леса. Пока мы смотрели в трубки и различали в отдаленных рощах белые пятна от городских стен, один из наших киргизов увидел между деревьями наши белые юрты. Мы ударили в нагайки и, буквально, помчались к своему стану, утешая себя перспективой долгого покоя. Среди кустов ильма, густых ив расположились наши юрты, возле проведен был арык, окаймленный густой зеленью цветов. Облегченные от вьюков верблюды лениво дремали, а лошади, отпущенные на корм, встряхивали гривой, как бы не веря своему счастью и желая испытать, не сидит ли еще двуногий мучитель.
После утомительного и жаркого дня, полного труда как особенно приятно в прохладный вечер лежать в юрте, в свободной одежде или еще лучше без одежды, и  поднявши вокруг юрты войлок для свободного течения ветра, отдыхать. Это своего рода высшее удовольствие, доступное не всякому. Одно только воспоминание о прошедшем и пережитом усугубляет его во сто крат. Одно досадно – комары, мошки и другие гнусы не дают возможности вполне наслаждаться степным комфортом и делать кейф (араб. удовольствие, наслаждение). Не помню почему, но этот вечер остался в моей памяти по своей чрезвычайной приятности, как лагерь наш при Кудорге во время иссыкульской экспедиции.
Что-то особенно приятное, успокаивающее было в самой природе. Не холодно и не жарко – умеренная благодатная середина, чистый воздух,  приятные виды и, наконец, эта живописность в самом расположении походного нашего стана, поднятые, почти сквозные, решетки белых юрт, воле костра и вокруг группы казаков с трубками, киргиз, готовящих на костре тостик – грудинку или хлопочащих вокруг котла с мясом. Под тенью деревьев в различных позах отдыхают козаки, набросив несколько шинелей на ветви для тени. Возле них стоят копья конусом и ружья на сошках и разбросана амуниция. Около отрядного скраба, мешков с мукой, разных кулей лениво [22] ходит часовой и завистливо посматривает на отдыхающих камрадов. Счугуренные (так принято киргизами на степном языке их называть лежачих верблюдов) верблюды лежат рядком, жуют жвачку, и от их тяжелого дыхания и от испарины поднимается синяя струйка пара. Между кустами разбросанно щиплют траву стреноженные лошади, подпрыгивая всем корпусом, чтобы идти далее. Вся эта картина освещена ярким, чудно розовым светом заходящего солнца; вода, листья на деревьях, летающие жуки, мухи, комары – все это блести, светится тем же колером.
Спал жар и живилась природа. Воздух наполнился шумом тысячи разных насекомых, послышалось пение пташек в притальниках… Послышались крики гусей, уток и перепелей в соседних пашнях. Началась какая-то шумная, хлопотливая, полная веселья жизнь, всюду [23] – жизнь, противоположная мертвой тишине дня. Вечер возвратил к самосознанию и наших китайцев, которые все время спали под деревом, точно убитые.
Дулай явился опять с товарищем своим и опять привел двух баранов и принес опять риса. На татарском языке, по своему обыкновению лаконически, он «понюхал» здравие большого человека и стал опять доказывать, что подарки непременно следует взять. Вот для редкости образчик его джанголизма: большой человек… дорога далека.. спроси… хорошо спал. Цзянь-цзюнь и хебе-амбань…, скажи… большой человек… юсун бар (есть обычай), есть бараны…, есть рис, кое что есть. Белый царь, Хуанди хамиту читанде… равны, друзья… При этом он сложил два больших пальца и сказал: «Шу янзы» (Шу – татарское слово «вот», янзы – китайское – «сорт». Подобного сорта), и оканчивал: «Ступай, большой человек… скажи... юсун бар – есть обычай!» Для знающих татарский язык не излишне было бы привести собственный подлинник китайской речи по своей оригинальной замечательности:
На этот раз домогательства дулая были уважены в последний раз: баранов у нас было много и своих, а взяв их подарки, нужно было одаривать и их. Чиновники были так довольны этим принятием, что с радости молодецки начали пить ром, который мы им предложили, и напились до того, что пустились в изъяснения своего расположения и дружбы, выражая это особенно сильно складыванием ровно двух больших пальцев.
Дуньчи, переводчик, состоявший при них, предложил нам спеть свою песню и просил только дозволения офицерства.  Сначала чиновники, действуя согласно этикету, не хотели, но потом сами стали подтягивать артисту. Дуньчи пел по калмыцки, по таранчински и, наконец, хватил импровизацию по киргизски. Солоны живут вместе с киргизами и хорошо знают язык татарский. Всю ночь слышались около скрип телеги и пение калмыков, солонов и удивительный их ямской крик. Китайцы поют довольно приятно. [24]


Степь перед Борохудзиром, март 2018 года
Долина Усека, март 2018 года
Древний карагач на берегу Борохудзира. На момент поездки Валиханова этому дереву было уже более века. Забавно, что казах-Валиханов использует название ильм, а не тюркское - карагач или более привычное русским - вяз.

Ч.Ч. Валиханов. Дневник поездки в Кульджу 1856 г. 1 августа

Про казахстанский Илийский край, я уже рассказывал несколько раз. Здесь общие данные, здесь про Борохудзир и Лесновку, а так же про мусульманское восстание - русский источник, сибинский и китайский источники. Возможно позже выложу описание русского похода на Илийский султанат, он у меня есть в книге написаной еще старым письмом, поэтому необходимо время для перевода текста в электронный вид. Сейчас же выложу в нескольких частях описание этой земли которое было оставлено Чоканом Валихановых за пять лет до начала восстания. Этот отрывок приведен во втором из пяти томов собрания сочинений Валиханова вышедших в Алма-Ате в 1962 году. Глава в книге называется "Западный край китайской империи и город Кульджа. Дневник поездки в Кульджу 1856 г.". Заметки были написаны Валихановым при посещении Кульджи в 1856 году в составе русской миссии по налаживанию торговых отношений между Россией и Китаем. Статья будет представлена не целиком, а лишь до того момента пока миссия не покинет территорию современного Казахстана.

1 августа.
После перехода через югенташскую насыпь начинаются ручьи, которые сливаются, и в виде дуги, тянутся от холма Кушмурун до возвышенности Койтас. Эти ручейки по сырости местности называются сазом (солонцом), хотя, в сущности, совершенно не солоны. С Кушмуруна через Койтас мы вступили в холмистую местность. Это последние холмы от Алатава к степи, открывающиеся на Или. По ущелью Карасай мы переехали эту узкую гряду и вступили в долину Борохуджира. Река эта имеет, как и все реки Семиреченского края, быстрое течение и каменистое дно. С возвышенности, по которой мы ехали, открывалось все течение речки. Она тонкой полосой струилась по узкой щели. Направо и налево окаймляли ее серые и голые куски скал. Все было пусто и каменисто; только густая рощица красивых тополей приятно синела на этом пустыре, как тенистый оазис в песчаной степи. Вокруг паслись лошади и доказывали собой присутствие человека.

[Spoiler (click to open)]
Это был китайский пикет, заключенный в естественный покров зеленых листьев. Часовой, стоявший на ближайшей горе, при нашем приближении заревел громко: [13] «Боран!» (человек). Несколько бритых голов, с хохлами на макушке, выглянули из-за глиняной стены и тот час же спрятались. Любопытство выражают только варвары, просвещенному китайцу не должно ни в чем уподобляться левополым [Пренебрежительное слово, употребляемое китайскими феодалами к людям другой национальности. Здесь в смысле – не китайцы]. Мы в церемониальном порядке, устроенном по китайским правилам приличия и сознания своего достоинства, подъехали к берегу речки имея впереди вершника, неизбежного в китайском этикете, и в благородном удалении от караула стали разбивать свой стан. Когда мы устроились хозяйством и вошли в юрту, из караула показались китайцы.  Один из них ехал впереди, и, как должно порядочному лое, господину, спустив повода, ступал самым тихим аллюром. Около шли другие посетители. Вверив свою лошадь попечительству какого-то оборванного калмыка, мандарин скоро вошел в юрту и, стоя с наклоненным вперед корпусом, начал, скрепя горлом, как ученый скворец, свои приветствия. Во-первых, осведомился о состоянии наших желудков: «Чиляофан?» (обедали ли?). Потом спросил, или, как говорят китайцы, «понюхал», наше здоровье от имени цзянь-цзюня [Наместник, генерал-губернатор. Ему подчинялись  области Джунгария (Бей-лу) и Восточный Туркестан (Нан-лу)], спросил о дороге, «понюхал» еще о чем то и еще. Во все время речи крепко держался принятой позитуры, только по временам разводил руки. Его просили сесть. Красный и усталый от жары, он вынул красную тряпку и начал утирать свое лицо.
Отдохнувши, он объявил к дополнению к сказанному, что он, как манчжу по происхождению, прислан самим цзян-цзюнем в качестве вожака для нашей встречи и препровождения в Кульджу и что он служит при торговом дворе в должности дулая – рассыльного. Он знал немного по татарски и объяснялся с нами уморительной смесью слов китайских и тюркских; все длинные слова он сокращал или отделял на несколько однозвучий и произносил своим китайским проносом.
Дулая, или как его называли попросту, дулай, был мужчина хоть куда. Физиономия у него довольно приятна и более походит на тип нашего башкира, нежели китайца. [16] Полное его лицо не так скуласто как у китайца, узкие и выдающиеся шишкой глаза расположены на прямой линии, а нос у него даже слишком поднят для субъекта племени монгольской породы. Редкие, но длинные усы зачесаны прямо и закрывают губу. Он, по видимому, ими занят, ибо беспрестанно гладит щеткой и опускает прямо на рот, или же он ими старается закрыть черные гнилые сои зубы. Одет он был в темно-синею шерстяную курму [верхняя одежда], под которой виднелся серый, приспособленный к верховой ехде, халат с разрезом как спереди, так и сзади. Черная суконная шапка с двумя собольими хвостами доказывала, что он в командировке, а белый матовый шарик – его обер-офицерский чин. Между тем как дулай занимал нас ученым разговором и тонким обхождением своим доказывал нам, варварам, свою обтертость, пришел солонский офицер и от имени цзянь-цзюня предложил дары. Уморительно было видеть, как поражались китайцы нашим отказом и как усиленно старались вразумить нас в тонкости обычаев и церемоний, представляя подарки эти выражением доброго расположения двух дружественных наций, и доказывали, сколь было несогласно вежливости и достоинству большого человека (так называли они нашего полковника) не принять дары.
Китайское правительство, как всякое азиатское государство, устраивает подобные подарки за счет народа, а офицера обязывает непременно доставить их по назначению, ибо снабжать гостя съестными припасами есть старый обычай империи. В случае отказа, т.е. непринятия даров,  бедный офицер подвергался ответственности, неудачи приписывают неумению офицера поднести должным образом. Принимая в соображение это обстоятельство и еще чистосердечное признание китайца,  что лицо его перед цзянь-цзюнем будет черно, мы приняли двух баранов, 10 фунтов риса и столько же муки. У китайцев, как и у других азиатцев, черное лицо значит бесчестие, то же, что «руй сиях» у персиян.

Озеро Иссык





Вот таким вот было это озеро до 7 июля 1963 года. На фото и в самом деле выглядит шикарно. Это, кстати, одно из очень немногих цветных фото, что удалось найти в интернете. Озеро расположено рядом с нами, всего в 25 километрах от моего дома, и о нем самом, и его истории я знал еще с начальной школы, только старых, до селевых, фото не видел. Захотелось на них взглянуть только после того как я в очередной приезд, пятый или шестой уже по счету, вдруг обратил внимание на остатки былой инфраструктуры по пути к озеру и решил узнать о них побольше.
О озере русские знали с самого начала появления в крае, о чем некоторые из них оставили записки. Одну из них, П.П.Семенова-Тян-Шанского за 1856 год, я уже приводил здесь. Само место еще до революции пользовалось популярностью у жителей Верного и близлежащих станиц. Сказывались живописность местности и близкое расположение, например, до станицы Надеждинской, нынешнего нашего райцентра, было всего 14 километров. До революции на озере появилась и первая лодка (сомневаюсь, что ими до этого случая здесь пользовались кочевники), она была доставлена на озеро по поручению Семиреченского генерал-губернатора Ионова, если не ошибаюсь.
[Spoiler (click to open)]
Судя по информации из путеводителя 50-х годов, в 1939 году на берегу озера начала работать турбаза ВЦСПС. В 1959 году был открыт парк озера Иссык с гостиницей и рестораном.
1.

1959 год, автор фото Залесский Н.Г.
Так же в 1959 году был построен автовокзал и смотровая вышка высотою 25 метров рядом с ним. На автовокзал, каждые полчаса ходили автобусы, с Алма-Аты через Талгар.
Вот так вот выглядел автовокзал в 1961 году, автор фото Соляник А.С.
2.



Так, вероятно, выглядела гостиница с турбазой.
3.

1959 год, автор фото Залесский Н.Г.
На озере теперь появилась не просто лодка, а целых две станции по их прокату.
4.


5.

1959 год, автор фото Залесский Н.Г.
6.


На пути подъема к озеру было оборудовано несколько смотровых площадок.
7.


Вот это беседка называлась "Воздух" судя по путеводителя, фото из него же.
8.


Ну вот, а потом в июле 1963 года в озеро с гор по реке прошел сель, который резко поднял уровень воды и она размыла естественную плотину устремившись вниз на город Иссык снося все на своем пути.
Это фото, думаю, из 80-х уже
9.



Восстановить озеро решили еще при Союзе  и даже успели плотину новую соорудить, а вот заполняли его уже в Казахстане. Частично, конечно, полностью набирать озеро боятся чтобы еще одной трагедии не допустить.
Я его первый раз увидел в самом начале 2000-х и у меня такое ощущение, что оно тогда было побольше. Скорее всего тогда его еще не занесло галькой  в том месте где река в озеро впадает, поэтому и казалось оно побольше. Судя по путеводителя, так же было и до селя, в том месте где впадала река тоже была галечная коса тогда.
Еще точно помню, что в первые приезды здание гостиницы или ресторана, что на третьем фото, еще было цело. Стояло заброшенным, без окон и дверей, но стены были еще побелены. В последний раз, в прошлом месяце, та том месте уже стройка завершалась. Не знаю, что именно сделают, может как и было гостиницу, только частную, а может и дачку, какими у нас все горы заставлены, кто-то себе решил сделать.
Смотровая вышка 1959 года сохранилась, только с нее теперь озера не видно, потому как оно в три раза меньше стало.
10.


11. Вид в сторону бывшей станицы, на ущелье по которому шла вода после селя и на дорогу которую заасфальтировали в 59 году.

12. Старая, естественная плотина с которой до селя бил водопад и размытая озером.


Вышка, конечно, лучшего оставляет желать. Мало того, что ее не ремонтировали за 60 лет, так еще и 90-е отпечаток наложили - защитные ограждения или выбиты или срезаны на металлолом. Сетка ограждающая сверху тоже местами порвана, но тут вообще не понятно, ее никуда не сдали, ее просто порвали и там же оставили. Я уже не говрю, про то, что вся верхушка исписана краской и лоскутками затянута.
Автовокзал тоже, конечно забросили, но автобусы из Алматы сюда все-таки приходят, только не к нему, а на стоянку ближе к озеру и не рейсовые, а туристических компаний.
13. Вот так вот выглядит фото 2 через 57 лет


Исчезла не только скульптура, но и открытая беседка на вокзале. Смотровая площадка на крыше автостанции осталась, но в одном месте срезаны защитные перила. Не лень же было кому-то сюда тащить болгарку, сейчас на базаре эта труба дешевле проделанной работы обойдется.
Точно не знаю, но такое ощущение, что беседка с фото 7, была там откуда фото вокзала делали, там или искусственный или природный бугор с которого ущелье хорошо видно. Там тоже сейчас все печально. На самом пригорке все затянуло кустами, да и лестница к нему в таком виде
14.


Тумбы с бетонными вазами не упали, их специально свалили идиоты какие-то, все четыре. В верхней части лестницы были декоративные кустарники посажены, но это все забросили и сейчас они вот в таком вот виде там.
15.


А вот беседка "Воздух", что на фото 8 сохранилась, она пониже немного.
16.


Данное фото отсюда.
Ближе к озеру Ленин остался, частично правда. В первые два приезда моих он был еще нормальный, внизу слева факел был. Потом надписи всякие стали появляться, ну а сейчас вот закрасили. Чувствую еще пару лет и исчезнет это напоминание ушедшей эпохи.
17.


18.

Озеро, конечно, намного мельче стало. Во первых снято с бывшей плотины, а фо вторых, ель за 50 лет до полноценного размера не вырастет и если присмотреться на противоположный берег то видно где был раньше уровень воды. Ели на том берегу к самой воде подходили, а нынешние лиственные деревья уже на дне бывшего озера выросли.
Зато лодки в очередной, третий, раз появились, в прошлые года я их тут не встречал. Таких как были, весельных, нет, две моторки.
19.


В целом это и сейчас красивое место.
20.


Что меня еще удивило, хотя чему тут удивляться, так это то что рядом с православным поклонным крестом появился мусульманский камень. А удивляться не стоит потому, что в точности повторилась история с могилами в парке 28-ми панфиловцев в Алматы. После того как, служители церкви обновили две православные могилы в парке, установив на них гранитные плиты и крест, поднялся шум со стороны титульной национальности с требованием их убрать. После того как письма с жалобами в акимат не помогли, рядом с крестом появился такой же камень сурой из Корана. Так теперь и стоит на месте оного из самых первый православных кладбищ в крае камень с цитатой Корана. Вот в такой парадокс вылилось желание некоторых граждан стереть русский след в истории "тысячелетнего города". Ну вот в Иссыке такая же штука вышла. Изначально деревянный крест в память о погибших от селя и каменную табличку там поставили на пожертвование прихожан храма в  первой половине двухтысячных. потом денег еще подкопили сделали облицовку кресту, новую табличку, (к сожалению с грамматической ошибкой) и ступени.  Стоял он все эти годы никому не мешал, но года два назад нашелся тут один чиновник которому это очень не понравилось и написал он заявление в прокуратуру с требованием разобраться с этой "незаконной постройкой". Только власти, вполне справедливо, побоялись возмущения оставшегося русского населения и крест трогать не дали. Походу решили теперь с этой стороны зайти. Ну хотя бы так, без сноса обошлось и то ладно.
21.


22.



Вроде мелочи, но и по ним видно как сильно страна и общество просели после 1991 года.  Масштаб совсем не тот, и то, что было потеряли, и новго на уровне прошлого не создает. Во многим моментах деструктивные тенденции какие-то и дергадация, хотя люди и богаче стали жить. Похоже, что богаче и лучше не всегда попутчики.

Иссык

Фото сделано в 25 километрах от дома где я вырос. С 1957 по 1963 год сюда даже рейсовые автобусы с Алма-Аты ходили. Недалеко остатки автовокзала до сих пор стоят.

Веяния времени


Данная статья была опубликована на новостном сайте НУРкз и к Семиречью на прямую не относится, но я ее решил разместить и у себя, т.к. она очень показательна для свего большого региона.

Памятный камень с трогательной надписью, посвященный местному спортсмену Владиславу Ли, скинули в арык после негативной реакции имама одной из городских мечетей, передает корреспондент NUR.KZ. Об этом рассказал Женис Кожамкулов, ветеран футбола в письме «Кто не знает своего прошлого - у того нет будущего», приложив фото.

[Spoiler (click to open)]
Он пишет, что в апреле 2015 года у Центрального стадиона имени Г. Муратбаева, на запасном поле был установлен природный камень, подписанный в память об известном в регионе спортсмене и функционере Ли Владиславе Идоровиче. Ли был кандидатом в мастера спорта по плаванию, директором единственного плавательного бассейна «Дельфин».
Вместе с камнем, у запасного поля также были высажены 56 саженцев, по числу лет прожитых спортсменом, проведена арычная сеть. К слову, камень привезли из Жанакорганского района. Благодаря постоянному уходу за деревьями, регулярному поливу саженцы принялись, и сегодня у поля стоит небольшая зеленая аллея, даруя тень спортсменам.

«Но недавно случилось непонятное. В ходе чемпионата РК по футболу на стадион (4 апреля 2018 года) был приглашен местный священнослужитель при котором был произведен обряд жертвоприношения. Как положено, зарезали барана - чтобы «Кайсар» стал лучше играть. И тут на глаза молды попался тот самый гранитный камень. Реакция была моментальной: «Пока здесь находится монумент, удачи не будет». И никому невдомек, что сей обряд производился в тени деревьев... посаженных в память Владислава Идоровича», - пишет ветеран.
Дальше произошло следующее.
«Нынешний директор Центрального стадиона Тулепов Тореби воспринял слова священнослужителя как приказ, и через несколько дней по его устному распоряжению рабочими стадиона каменная глыба попросту была перевернута и скинута вниз в арычную сеть (снимки прилагаются). С какой целью? Кому она мешала? Непонятно», - отмечает Кожамкулов.
Он отмечает, что несмотря на обряд жертвоприношения, Кайсар играть лучше не стал. В Талдыкоргане кызылординская команда проиграла со счетом 0:1, в Алматы 1:4, вничью, по нулям, сыграла с ФК «Иртыш» и «Ордабасы».
Письмо заканчивается риторическим: «Может все-таки дело не в монументе известному спортсмену?».



Читая подобное невольно вспоминаешь рассказы Каразина, Наливкина и т.д. о жизни туземцев до прихода русских. Это удивительно просто, как легко и быстро ситуация назад откатывается на век, как будто и не было здесь коллективизиции, индустриализации, всеобщего образования и т.д. и т.п. Вот так вот посмотришь и думаешь: а может госудасрвтенная идеология направленная на построение национального государства - не такой уж и плохой вариант? Все лучше, чем это впадение в "темное среденевековье".

  • Tags

Илийский край. Предшественник Жаркента

С Жаркентом та же самая история, что и с Алматой – некоторые люди пытаются продлить их историю в прошлое на тысячу и более лет. Причины такому явлению, кажется, вполне понятны и сродни тем, по которым на Новой площади в Алматы установлен сакский (скифский) воин, современные уйгуры отождествляют себя с Уйгурским каганатом, кыргызы с енисейскими кыргызами и т.д. и т.п. К слову, характерно это не только для Казахстана, и не только нашим современникам свойственно. Но суть не в этом, а в том, что тысячу лет назад в Семиречье и в правду существовала развитая оседлая культура, с земледелием, торговлей, обустроенными караванными путями и относительно крупными, укрепленными городами. Была, но исчезла в XIII-XIV веках, и связано это было не с монгольским завоеванием, а с внутренними проблемами в Монгольской Империи начавшимися после первых ханов. В результате этих внутренних процессов земледельческая культура в крае была уничтожена, торговля стала крайне рискованной и на порядки сократилась, а территория занята кочевниками, которые, как известно, в города не живут. Поэтому все разговоры о населенных пунктах с историей в 1000 лет, что у нас, что на юге РК, абсолютно не соответствуют действительности.
[Spoiler (click to open)]
Оседлость в Семиречье вернулась только после того как ее территория вновь начала входить в состав Империй, сначала Китайской, а потом Российской. Наиболее древние населенные пункты в Алматинской области находятся на ее юго-востоке, у Кетменских гор, на левом берегу Или. Речь идет о двенадцати уйгурских селах основанных во второй половине XVIII века, после разгрома маньчжурами западных монголов, называемых джунгарами, и заселения их территории народами говорящими на тюркском, маньчжуро-тунгусском, монгольском и китайском языках. В справочнике Недзвецкого, где есть даты основания практически всех населенных пунктов в области на 1913 год, напротив этих сел стоят прочерки, со сноской, что точный год основания данных селений не известен, дата вхождения в состав России 1881 год.
Это были не единственные населенные пункты основанные по указу имперского китайского правительства, но лишь они дошли до нашего времени и причина тому - тюркское население. По обеим берегам Или, от Хоргоса до Борохудзира, в течении ста лет проживали сибо, солоны, дауры и онкоры переселенные сюда маньчжурами с Дальнего Востока. Правобережные поселки их были на Хоргосе - Хоргос, на Чижине – Чэнджи (там где сейчас аул Аккент) , на Усеке - Самар (там где сейчас Жаркент) и Чиликан, и ближе к Борохудзиру, наверное, на реке Каменка (возможно именуемой раньше Турген) – Тургун. Названия, похоже, маньчжурские или монгольские, за исключением Самара, с тюркского - деревянная чаша,  хотя возможно это искаженное Самал – ветерок. Вероятно, у Самара и было не тюркское имя, так же как у Чэнджи было тюркское - Аккент (белый городок), но до нас оно, кажется, не дошло.
История падения этих селений под натиском восставших мусульман есть в русском источнике (у Федорова), в записке китайского чиновника бывшего в это время в Илийском крае и записке сибинца из левобережных селений. Где-то говорится, что население не избивали, а оно добровольно сдалось, где-то, что истребили, но даты примерно одинаковые  – конец мая 1864 года. Мне кажется более правдоподобным рассказ сибинца, в нем довольно много подроностей. Ниже приведен отрывок из очень интересного текста, который целиком уже выкладывал Михаил.

В Хоргосе жили 4 роты дахуров, составлявших левое крыло солонского лагеря [Правое крыло составляли 4 роты сибинцев, вызванных из 8 заречных рот на место вымерших онкоров. Но как дахуры, жившие в г. Хоргосе, так и сибинцы, жившие в Чэджи, Самаре (Джаркент), Чичикане и Тургуне, назывались и называются вообще солонами. Лагерь в Тургуне представлял собою небольшое укрепление; в других же сибинских лагерях (Чэджи, Самар, Чичикан) стен не было.]. Когда таранчи и дунгане после взятия г. Хуй–юань–чэна пришли к Хоргосу, то нашли там только китайцев, которых и убили. Солоны же (собственно, дахуры), узнав, что г. Хуй–юань–чэн неминуемо должен пасть, все, в составе 4 рот, бежали и, пройдя Тургун [Тургун находится в 11 верстах от г. Джаркента по дороге в г. Верный], поселились в Боро–худзире [ст. Боро–худзир — в 18 верстах от г. Джаркента], недалеко от находившихся там русских. Солонский же ухэрида Чишань, после ухода Эмир–хан–ходжи из солонских рот, но еще до осады г. Хуй–юань–чэна, бежал в Тургун.
После взятия таранчами и дунганами г. Хуй–юань–чэна, таранчинский султан приглашал солонского ухэриду и других чиновников возвратиться на старые места. Но солоны (дахуры) не послушали султана. Тогда он в 12–й луне 5–го года Туп–чжи послал громадную толпу таранчей и дунган, с присоединением еще киргизов — любителей пограбить, с тем, чтобы они вернули солонов. Магометане, распуская ложные слухи о том, что они схватят только ухэриду и вернутся в Кульджу, (спокойно) прошли мимо сибинских рот, находившихся в Чэджи, Самаре и Чичикане. Возле каждой роты они оставляли военные отряды. Наконец, главный отряд, идя на запад, приблизился к Тургуну в надежде захватить там ухэриду [ухэрида потому укрывался у сибо, что и сам происходил из племени сибо, а не из дахур], но он еще ранее, услыхав, что из г. Кульджи идут магометане, бежал к русским в Боро–худзир. Таранчи и дунгане, боясь русских, не могли схватить солонского ухэриду.
Рассерженные дунгане и таранчи решили уничтожить солонов правого крыла (т. е. сибо). Для этого дунгане и таранчи окружили солонские роты в Чэджи и Самаре, как самые близкие к Хоргосу. Магометане устроили совещание для обсуждения плана нападения, причем решили в полночь 23 числа 12–й луны напасть на солонские роты. Солоны — старики и юноши — в Чэджи и Самаре, окруженные магометанами, видя безысходность своего положения, с плачем взирали на небо. Старики в Чэджи растворили опиум в котле и научили всех так: «Что будет в эту ночь, трудно знать. Если, однако, будет плохо, то все выпьем этого опиума и умрем, избавившись таким образом от мусульманского плена».
В полночь дунгане и таранчи вошли в вышеуказанные две роты. Все солоны собрались на одном большом дворе. Часть мужчин вступила в бой и погибла, но большинство бежало еще до начала сражения. В Чэджи солонские женщины, девушки и дети выпили опиума. Но кто много выпил, тот извергнул все обратно и остался в живых; те же, кто, боясь умереть, выпили немного, все умерли. Оставшихся в живых женщин, девушек и детей обоего пола таранчи захватили себе в качестве добычи.
Таким образом селения Чэджи и Самар в одну ночь были разрушены и опустели. Солоны же из Чичикана и Тургуна успели бежать к русскому гарнизону в Боро–худзир. Впоследствии половина солонов ушла в Тарбагатай, а прочие остались в Боро–худзире и Тургуне, куда солоны, по уходе таранчинцев, снова возвратились и занялись хлебопашеством [теперь эти солоны живут в китайских пределах около Чэн–пань–цзы, в особой крепости].


Василий Верещагин посетил эти места через пять лет и по итогам поездки появилась картина "Развалины китайской кумирни. Аккент"



Думаю, нет никаких оснований продлевать историю Жаркента возникшего в 1882 году в районе разрушенного в 1864 году Самара, даже на век, а не то, что до времен Алмалыка, как это сделано в статье Википедии.

Андрей Михайлов. Сгоревший храм в Тургене не был обычной церковью.


 Я уже писал про пожар в нашем храме. На днях наткнулся на еще одну статью по этому поводу написанную Андреем Михайловым. Написана она была в феврале и напечатана на сайте информбюро. Оригинальное название в заголовок вынесено, а ниже приводится сам текст с личными фото автора.


Начало 90-х было ознаменовано возвращением к вере и церкви. В те годы я часто бывал в Тургене. "Бывал в Тургене" – это значит бывал в тамошнем храме. Почему? Потому что тянуло. А тянуло, потому что это был "мой храм", в котором служил "мой пастырь". Что бы ни твердили церковники о людях, приходящих в церковь ради Бога и не должных отвлекаться на всякие внутрицерковные казусы, именно священник является связующим звеном между церковью и верующими, основным моментом, который для большинства прихожан и стоит за понятием "церковь".


Фото Андрея Михайлова

[Spoiler (click to open)]

Тургеньский храм Михаила Архангела и его настоятель отец Георгий Гуторов и воплощали для меня в начале 1990-х всю православную церковь. В храм тянуло не по традиции, не на праздник, не разумом. А душой и сердцем. Потому что ту благость, которую источали эти светлые и радостные своды, пропахшие ладаном и свежими стружками, и ту искренность, которая исходила от этого необычного священника, я больше не встретил нигде. Личность пастыря – непритворного, умного, начитанного, в меру неистового и всегда благорасположенного – сливалась с храмом воедино, образуя идеальную среду для умиротворения неприкаянных душ, истосковавшихся от безверия и опустошённых ложью.

Тогда, в 90-е, потребность людей восполнить эту нутряную пустоту была особенно вопиющей. Люди искали хоть какой-то выход. И редко кто минул в те годы дверей церкви, мечети или синагоги. Здесь, в Тургене, запоздалый вход в храм был для зрелых неофитов каким-то ненавязчивым, простым и естественным.


Фото Андрея Михайлова

И я был далеко не единственным, кого очаровали эта восстановленная церковь и её священник. На службы, а особенно по праздникам, площадка перед воротами была забита автомашинами. Паства собиралась сюда не только из прихода, многие приезжали из окрестных сёл и даже из Алма-Аты. А были и такие, кто специально переезжал в Тургень только ради того, чтобы быть поближе к этому святому месту.

И оно того стоило! По себе сужу – никогда и негде я не был ближе к церкви, чем в те годы в Тургене! И когда по каким-то внутрицерковным причинам о. Георгий Гуторов был разлучён со своим храмом, это послужило… началом моего возвращения к атеизму.

А впервые я попал сюда осенью 1991-го. В то время старые храмы Семиречья ещё не оправились от того полуразрушенного и одичалого состояния, в котором пребывали после нескольких десятилетий атеистического террора. В Талгаре служба шла в маленьком молельном доме, а в Иссыке старые стены ещё только передали верующим. Оттого-то таким нереальным и фантастическим предстало чудесное видение на восточной окраине Тургеня.

Свежая краска делала облик храма радостным и новым. А внутри ещё вовсю шли столярные работы – меняли полы.

Я знал по книгам, что храм Михаила Архангела был сработан в Тургене (бывшем селе Михайловском) из стволов тянь-шаньской ели первопоселенцами ещё в 1864 году и мог, таким образом, считаться патриархом среди православных церквей Семиречья. Тем разительнее было увиденное.

– Здесь были и клуб, и кино, и мастерские. В клубе танцевали так, что вышаркали пол чуть не до дыр – вот приходится менять, – рассказывал о типовой судьбе своего храма его настоятель и восстановитель. – Когда я впервые вошёл сюда, мне было страшно, ведь место это, в конце концов, оказалось самым настоящим притоном – местные жители предпочитали обходить его стороной…

– Но обо всех трагедиях, здесь произошедших, знают только эти стены. Последнего священника, который служил тут до меня, отца Михаила, убили в 1931-м, немного раньше, в 20-м, забрали и увезли отца Полиевкта. Когда мы копали водопровод, то наткнулись на останки человеческие со следами насилия…

– А вот там, на въезде, могила со звездой. Я к ней не подхожу. Говорят, там закопан председатель сельсовета, некий Митрофан. Его запомнили как зверя, а не человека. Когда кто-то не вынес и прибил этого Митрофана, тот несколько дней валялся вот тут за алтарём – никто не хотел хоронить его.



Фото Андрея Михайлова

…С того момента, как отец Георгий внёс в осквернённый храм первую свечу, пошёл к тому времени уже четвёртый год. И всё это время службы среди ремонта шли, не прекращаясь ни на день. И с каждым днём священник чувствовал, что всё больше и больше нужен людям. По воскресеньям сюда начали наезжать аж из самого Чилика. Понятно, что возрождавшийся храм стал предметом радости и гордости для самих тургенцев.

Хотя работы ещё не были закончены, новенький резной иконостас был уже обретён. Резали его мастера из Троице-Сергиевой лавры, а распи­сывал иконописец из Никольского собора о. Андрей.


Фото Андрея Михайлова

– Вот здесь я попросил написать Богородицу в образе так называемой "Державной Богоматери". По преданию, первая такая икона была явлена в день отречения Николая II. Царица Небесная, покровительница и заступница, как бы взяла в надвигающемся хаосе бразды правления в свои руки. Сегодня нам, пожалуй, как никогда, необходимо заступничество Богоматери – кризис духа достиг своей критической отметки...

…После этого я много раз приезжал в Тургень просто так, и мы подолгу беседовали с отцом Георгием в пропахшем свежей древесиной храме близ чудесного резного иконостаса. О чём? Да о чём угодно. Повторюсь, этот священник мог поднять и поддержать любую тему – оставаясь на своих выстраданных позициях, приличных сану, и в то же время, не скатываясь до казённых заученных "партийных фраз" из Писания, которыми многие "батюшки" прикрывают свою внутреннюю скудость и несостоятельность.


Фото Андрея Михайлова

С каждым новым приездом я видел отрадные перемены вокруг и внутри, встречал новых людей, неравнодушных и искренних. Из того времени и от того храма остались многочисленные снимки, часть из которых я привожу сегодня.

Весть о страшном пожаре, в результате которого был уничтожен Михайло-Архангельский храм в Тургене, потрясла, ибо я понимаю, чего лишилось православие в Казахстане. Правда, для меня это было не первое потрясение с тех пор, как я "открыл" Тургень. Первое – это когда храм лишился своего настоятеля и восстановителя, священника Георгия Гуторова, неожиданно переведённого в Алматы.

Незадолго до своего неожиданного перевода на другое место, он как-то признался, что его заветная мечта – до конца жизни жить в Тургене и служить в этом храме. Но человек предполагает, а начальство располагает. Отец Георгий, в конце концов, вообще оказался за пределами Казахстана – в Москве. Не знаю, где он и что с ним, но почему-то думаю, что, если бы его вновь позвали восстанавливать храм, он бы откликнулся без промедления.

Немного только от себя дополню.

1. Сути конечно не меняет, но первый храм в Тургени был сооружен в 1878 году и не из ели, он был кирпичный. Деревянные строения считались бедными, поэтому те кто побогаче строили из кирпича за что и поплатились в 1887 году при землетрясении. Тогда же и был разрушен первый храм. А тот, что сгорел построили в 1892 году. Но даже при этом он все равно мог претендовать на звание если на самого старого, то одного из самых старых православных храмов в заилийской части Алматинской области.
2. Про следы насилия на костях первый раз слышу. Кости нашли, это была детская братская могила о которой уже никто не помнил. Но дети эти, из интерната для инвалидов переведенного из Чилика в Тургень, вроде как умерли от голода начала 30-х годов, а не от насильственной смерти.
3. Вторая могила принадлежит первому председателю колхоза, организовывавшегося кровью и так бездарно исчезнувшего в 90-е. Болдырев его фамилия была, батя говорил родственник наш дальний, прибили его при коллективизации тоже вроде наши родственники.
Отец Георгий в Москве, в Алексееве давно служит, но о пожаре в тот же день узнал. Не один Михайлов его уважает, некоторые общение даже на расстоянии поддерживают. Один из сыновей его, мой одноклассник с соседней парты, тоже по отцовским стопам пошел, в Марьиной роще священником служит.
4. Храм активно восстанавливают на пожертвования. Фундамент уже залили. В среду Митрополит закладной камень освящать будет. Но это уже не совсем то, что было, в этом я с автором статьи согласен.