Category: армия

О журнале и его авторе

СЕМИРЕЧЬЕ СЕГОДНЯ

ДОРЕВОЛЮЦИОННЫЕ АВТОРЫ О КРАЕ

НАРОДЫ СЕМИРЕЧЕНСКОЙ ОБЛАСТИ

ПРОЧЕЕ

ЛИТЕРАТУРА
[читать]

Доброго времени суток всем читающим! Звать меня Иваном. Проживаю я последние 10 лет в городе Алматы, что находится в юго-восточном Казахстане. Родился и вырос недалеко от этого города, в селах заложенных русскими переселенцами в конце 60-х годов позапрошлого века. Мои предки переселились в Заилийский край в скором времени после его завоевания Россией, так что уроженцем здешних мест являюсь не только я, но и пять колен моих предков. Хоть эта земля до 1917 года и являлся территорией Семиреченского казачьего войска, но мои предки к казакам, на сколько мне известно, никакого отношения не имели, они были крестьянами Воронежской губернии часть из которых после отмены крепостного права переселилась сначала на Алтай, а часть сразу в новоприобретенный Заилийский край. После развала Союза мои родители, в отличии от многих своих знакомых и друзей, не покинули родные места, поэтому я вырос в том же самом месте, что и мои предки, став очевидцем тех изменений которые с краем происходят последние 25 лет. А изменения в нем происходят не малые, вот поэтому я и решил записывать происходящее, если не для стороннего читателя, то хотя-бы для своих потомков, которые, вероятно, тоже будут такими же семиреками как и я.


Вполне возможно, что эти заметки будет интересно почитать и моим землякам уехавшим в 90-е и живущим сейчас по всей России и Германии.

Шипилов. РУССКИЙ ОТРЯД НА КИТАЙСКОЙ ГРАНИЦЕ В 1863 ГОДУ. 4


В полдень того же дня прискакал киргиз с летучкой из алтын-эмельского отряда, который, в составе пятидесяти солдат 2-й роты бывшего № 8-го Сибирского линейного батальона, пятидесяти казаков при одном ракетном станке, перешел алтын-эмельский проход для одной цели и в одно время с нами.
Начальник алтын-эмельского отряда извещал, что он находится в самом критическом положении: китайцы окружили его, не дают его отряду ни воды, ни травы; все переговоры не привели ни к чему; китайцы уверяют в своей дружбе, но отказывают в естественных произведениях, говорят: «стойте сколько хотите, только не ешьте и не пейте нашего ничего».
Тотчас же китайскому разъезду дали знать, что к ним в лагерь отправится уполномоченный офицер, с небольшим конвоем, для объяснения некоторых возникших недоразумений. Вскоре был получен утвердительный ответ. Китайский генерал просил нашего офицера приехать, но не в лагерь, а на первый передовой их пост Борохуджир.
Капитан Голубев, назначив меня ехать объясниться с китайцами, дал мне в конвой пять казаков и одного киргиза для указания дороги. Немедленно мы собрались и пустились в путь. Ехали шибко, торопясь поспеть засветло на Борохуджир.
[Spoiler (click to open)]Первые десять верст дорога шла горными перевалами; когда же мы поднялись на последнюю и высшую гору этих перевалов, Бей-Булак, открылась цветущая Борохуджирская долина, в середине которой, из сада, выглядывал пост; вдали белелись палатки китайского лагеря, а далее опять начинались горы; седые вершины их ярко блестела при заходящем солнце.
С Бей-Булака мы начали спускаться по грозному и темному ущелью Кара-Су; преграждавшие дорогу огромнейшие камни и рытвины не позволяли ехать иначе как шагом. Выбравшись на Борохуджирскую долину, мы пустились в карьер к китайскому бекету. Меня встретил майор с зеленым шариком на шляпе, принял очень любезно, сказал, что о моем прибытии сейчас же даст знать в лагерь.
Тем временем я осмотрел китайский бекет. Постройка его очень схожа с нашими бекетами, только грязнее содержится. Жилая вонючая комната; в углу аляповатой работы истукан с предлинными усами; с одной стороны бекета прилегает двор с конюшнями. Все строения кругом обнесены земляной насыпью, с посаженными на ней деревьями.
Между тем, на дворе, китайцы расстилали ковры и тигровые шкуры. Вскоре показался китайский генерал, но не тот, который был у нас на переговорах. За ним ехал конвой, по крайней мере, человек в триста. Генерал важно слез с лошади, гордо кивнул мне головой и уселся на ковер. Я изложил ему причины, побудившие начальника отряда послать меня для переговоров с ним, и просил объяснений, относительно неудовлетворения водой и травой алтын-эмельского отряда. Вместо ответа, генерал задал мне вопрос: зачем мы стоим на Аяк-Сазе? Я отвечал, что не уполномочен по этому предмету вести с ним переговоры, предложил обратиться с вопросом к начальнику отряда, и сказал, что еще вчера об этом было обстоятельно объяснено бывшим у нас в отряде китайскому генералу и полковнику. Генерал очень рассердился, соскочил с ковра и кричал мне, чтобы наш отряд немедленно удалился за Югонтас. Рассвирепев окончательно, он объявил, что меня первого, для острастки другим, сейчас же расстреляет. Мне оставалось только сказать, что я не один в России офицер, что, расстреляв меня, он дела не поправит, что на мое место явятся другие. Генерал несколько уходился и сказал, что отправит меня в Кульджу, в клетку. Я отвечал, что если в Кульдже меня задержат, то из Пекина прикажут освободить.
После этого генерал стал просить меня ехать обратно и передать начальнику отряда, чтобы русские, как можно скорее, по добру по здорову уходили за Югонтас, и хвастался, что один китаец может сражаться с десятью русскими. Он объяснял это так: «покуда ваш солдат успеет зарядить ружье, наш выпустит, по крайней мере, десять стрел». Я, конечно, не возражал, сел на лошадь и шагом, чтобы не подумали китайцы, что мы их боимся отправился обратно.
Уже совсем стемнело, когда мы подъезжали к Кара-Суйскому ущелью, и потому горами поневоле надо было ехать тихо. Только около полуночи я приехал на Аяк-Саз и передал капитану Голубеву слово в слово мой разговор с китайским генералом и любезный его прием.
Капитан Голубев тотчас же отдал приказание, чтобы отряд, взявши с собой весь обоз, с рассветом готовился к выступлению на Борохуджир. Он не верил, чтобы так неожиданно, без всякой видимой причины, мог произойти разрыв с китайцами, надеялся уладить с ними дело переговорами, хотел расположиться лагерем на речке Борохуджирке, и заняться съемкой.
Не успело, из-за гор, показаться солнце, как отряд двинулся к Бей-Булаку. Перевалами шли довольно скоро, без затруднений поднялись на Бей-Булак, — сделали здесь небольшой привал и начали спускаться Кара-Суйским ущельем. Четыре версты спуска мы тянулись, по крайней мере, пять часов. Тяжелые фуры и телеги, почти на каждом шагу, приходилось перетаскивать людьми через камни, через глубокие рытвины, и поддерживать на косогорах. При взгляде на угрюмое, недоступное ущелье, трудно было поверить, чтобы мог здесь пройти обоз, тем более такой тяжелый, какой был в нашем отряде.
Выйдя на Борохуджирскую долину, собравшись и немного отдохнув, прошли еще три версты по долине и остановились лагерем на речке Борохуджирке, за версту до китайского бекета.
Только что мы успели разбить палатки и поставить юрты, как приехали к нам китайцы. Начальник отряда пригласил их к себе в юрту. Они с удовольствием приняли приглашение и тотчас же, не упоминая об алтын-эмельском отряде и о вчерашнем, сделанном ими, странном мне приеме, начали уверять в своих дружеских чувствах к русским. В то же время они передали приглашение своего генерала, чтобы непременно сам начальник отряда, с офицерами, приехал в их лагерь, для разрешения всех возникших недоразумений. Капитан Голубев обещал исполнить желание генерала.
По отъезде китайцев, сейчас же был назначен, ехать в китайский лагерь, уполномоченный для переговоров поручик Антонов, вместе с хорунжим Елгиным, в сопровождении десяти человек конных артилеристов, как более видных и представительных; переводчиком был послан казак, хорошо знавший киргизский язык, и джигит, для указания дороги.
Вскоре затем, на горах начали показываться китайцы. Сначала мы не обращали на них внимания, полагая, что, по обыкновению, они приехали поглазеть на наш отряд. Но число их заметно увеличивалось; они стали собираться на вершины сопок в толпы, и вдруг, как по сигналу, со страшным криком бросились окружать наш отряд. Капитан Голубев приказал ударить тревогу.
В это время показались из-за горы наши посланные: они скакали обратно, махали шашками, стреляли из пистолетов. Это окончательно убедило нас, что случилось что-то недоброе. Отряд живо стал в ружье, обоз сдвинули в каре, два полувзвода пошли в цепь.
Между тем, прискакал поручик Антонов, усыпанный весь стрелами, слез с лошади и упал без чувств; хорунжий Елгин и артилеристы все были ранены. Товарищи стали выдергивать из них стрелы, и они, не обращая внимания на раны, становились к орудиям, но почти все, изнемогая от потери крови, лишились чувств. Пришлось взять к орудиям ездовых и коноводов, а их заменить казаками. Так как китайцы начали напирать сильно, то артиллерии приказано было открыть огонь. Несколько выстрелов заставили китайцев опомниться и отступить за бекет.
Усиливши караулы и разъезды, капитан Голубев, боясь за алтын-эмельский отряд, чтобы китайцы не сыграли с ним какой-нибудь плохой шутки, вызвал охотника из киргизов проскакать китайскую цепь и дать знать о случившемся начальнику алтын-эмельского отряда, с приказанием, чтобы он немедленно перебрался через горы и присоединился к нам. Заседлавши лихого бегунца и спрятавши под рубашку пакет, джигит скользнул, по знакомым ему тропинкам, в ущелье и скрылся из глаз.
Тем временем, кто только умел, перевязывал раны и приводил в чувство своих товарищей. Медика и фельдшера в отряде не было; их обязанность исполнял фельдшерский ученик. Поручик Антонов получил шестнадцать ран и мучился в предсмертной агонии; к утру он умер.
Хорунжий Елгин, придя в чувство, рассказал о своей дипломатической поездке, окончившейся такой печальной катастрофой. Вот что случилось. Подъезжая к китайскому лагерю, наши посланные, увидели, по ту сторону речки, выстроившихся полукругом китайцев; в середине их сидели генерал и офицеры. Наши, полагая, что устроена им торжественная встреча, смело въехали в речку и в это время были обсыпаны стрелами. Артиллеристы выхватили шашки, но поручик Антонов приказал поворачивать им лошадей и скакать как можно скорее в отряд, чтобы дать знать о случившемся.
На обратном пути свалились с лошадей два артиллериста и один казак. Впоследствии, от знакомых китайских офицеров, мы узнали, что казак и один артиллерист упали с лошадей убитыми на повал; другой артиллерист свалился раненый, лишившись чувств. Китайцы привели его в чувство, залечили раны, затем долго водили напоказ в ближайшие местечки и города и в одно прекрасное утро сварили живого в котле!
Всю ночь отряд не смыкал глаз. Ущелья и небольшие увалы, окружавшие нас, заставляли ожидать ночного нападения тем более, что у китайцев в это время было до 7,000 всадников, а у нас всего 250 человек.
На сколько было возможно, позицию укрепили, потому что капитан Голубев решился, во что бы то ни стало, дождаться алтын-эмельского отряда, и потом уже вместе с ним отступить на Кишмурун.
Утром, часов в девять, показался, сверх ожидания, алтын-эмельский отряд. Нашему отряду было приказано собираться в поход.
Капитан Голубев, по болезни, не мог сам командовать отрядом, и поручил распоряжаться отступлением мне, как старшему после себя офицеру.
Только что начали запрягать лошадей и собирать палатки, как на горах показались китайцы и открыли по нас артиллерийский огонь. Впоследствии открылось, что они, не имея артиллерии, ночью привезли ее из ближайших городов. Этим только и может быть объяснено спокойствие прошедшей ночи.
Китайцев прибывало все более и более, и они начали перевозить свои пушки и фальконеты ближе к нашему отряду. Тогда я приказал одному полувзводу идти в цепь, чтобы отгонять одиночных всадников, а орудия направил на собравшиеся у бекета толпы, которые, после нескольких выстрелов, разбежались в горы.
Часов около десяти обоз тронулся к Кара-Суйскому ущелью, под прикрытием казаков и одного полувзвода пехоты. Оставив на дороге взвод конной артиллерии со взводом пехоты, я направил один полувзвод, с ракетным станком и двадцатью пятью казаками, в находившиеся вправе от нас мелкие горы, чтобы не позволить китайцам занять, доступное с этой стороны, Кара-Суйское ущелье. Левее, возвышались крутые, почти сплошные, скалистые отроги Боро-Хоро, и как с этой стороны зайти нам во фланг или в тыл было нельзя, то я ограничился посылкой туда только что прибывших утром пятидесяти человек солдат. Когда все части заняли указанные им места, был дан сигнал отступления, и отряд медленно начал двигаться к Кара-Суйскому ущелью.
Китайцы, на всем протяжении Борохуджирской долины, сильно беспокоили нас, конечно, преизрядно поплатись за то. Говорят, что у них в этот день выбыли из строя до трехсот человек.
Когда обоз вошел в Кара-Суйское ущелье, я собрал весь отряд у входа. Оставив здесь артиллерию со взводом пехоты, прочих солдат и казаков послал помогать подниматься обозу.
Не успев, в мелких горах, зайти во фланг или в тыл отряда, китайцы не осмелились напасть на нас с фронта, и видя, что отряд уже весь стянулся в Кара-Суйском ущелье, отошли к своему бекету.
Простояв у входа в Кара-Су до тех пор, покуда весь обоз прошел ущелье, я, с прикрывавшим отрядом, поднялся беспрепятственно на Бей-Булак. Здесь отряд сделал небольшой привал и уже поздно вечером прибыл на Аяк-Саз, а на другой день пришел на Кишмурун.
Капитан Голубев донес подробно о случившемся генералу Колпаковскому, просил прислать подкрепление, и вместе с тем, по крайне расстроенному здоровью, освободить его от командования отрядом (Подполковник Голубев умер заграницей, куда был уволен для лечения, оставив по себе добрую память и имя, известное в науке. Ред.).
По прибытии на Кишмурун, отряд расположился в своих землянках, содержа сильные разъезды. Раненые тотчас же были отправлены для излечения в город Копал.
Между тем, султан Тезек, узнавши, что китайцы открыли против нас военные действия, собрал человек сто своих храбрых джигитов и прислал их к нам в отряд. Они, как люди хорошо знавшие местность, были нам очень полезны. Кроме того, в одиночном бою их нельзя упрекнуть в трусости: только одна артиллерия страшит их. Для разведок же и разъездов это неоценимый народ.
Вскоре было получено уведомление, что из копальского гарнизона нашли возможным выслать к нам подкрепления только один взвод стрелковой роты № 6-го Сибирского линейного батальона. На место же капитана Голубева был назначен начальником нашего отряда майор Ерковский, отправившийся из Копала вместе со стрелками.
В полдень, 10-го июня, мы услыхали из-за гор родную, русскую песню, и взвод стрелков, вместе с майором Ерковским, прибыл в наш отряд.
Во все это время китайцы не тревожили нас, ни разу не показывались из Кара-Суйского ущелья.


Через год Борохуджир будет взят уйгурами, а его гарнизон вырезан. Еще через восемь лет на его месте будет организован русский пикет Борхудзир, заселенный казаками из Тобольска и Бийска, но по большей части крестьянами с современной Украины. Через 19 лет пикет будет преобразован станицу имени капитана Голубева. Через 58 лет после описываемых событий станица будет переименована, как и прочая казачья топонимика, но уже в казахский Коктал, а не монгольский или маньчжурский Борохуджир. Сейчас русских в этом некогда русско-украинском населенном пункте осталось 350 человек, что составляет около 3% от общего числа жителей. Более 80% составляют не уйгуры, для которых русские эти земли у китайцев в 1881 году брали, а казахи, уйгуров в селе примерно 15%.

Шипилов. РУССКИЙ ОТРЯД НА КИТАЙСКОЙ ГРАНИЦЕ В 1863 ГОДУ. 3


ПЕРЕХОД ЧЕРЕЗ ЮГОНТАС. — ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА И СТОЛКНОВЕНИЕ С КИТАЙЦАМИ.

Солнце неутомимо исполняло свою весеннюю работу; уже долины покрылись густой, прекрасной травой; листья на деревьях распустились; только шумные, клокочащие речки показывали, что еще много снегу лежит в ущельях, до которых не так то легко добраться теплотворному светилу; снежные же верхушки гор не сдавались слабым майским лучам: они ждали летних жаров, чтобы снова наполнить и заставить сердиться степные ручейки и речки.
4-го мая разъезд казаков уведомил, что проход Югонтас от снега свободен. Отряд сейчас же начал собираться в поход. Джасаулы сдали юрты обратно в киргизские волости. Части озаботились запастись, из коксуйского магазина, месячным провиантом, который на ротные фуры, конечно, уложиться не мог надобно было раскладывать его на артельные телеги, и потому обоз оказался очень тяжелым.
[Spoiler (click to open)]5-го мая, с рассветом, отряд выступил с речки Кок-Тал. Впереди пошел взвод конной артиллерии, имея в прикрытии пятьдесят человек пехоты и десять казаков. Остальные солдаты следовали с обозом, чтобы помогать ему в трудных гористых местах.
После десятиверстной, берегом реки Кок-Тал, ровной и мягкой дороги, нам преградила путь сопка Арал-Тюбе, которая, возвышаясь одиноко, против самого югонтаского прохода, стоит, как бы сторож, у входа в наши киргизские степи.
Речка Кок-Тал, круто поворотив от Арал-Тюбе, как лента извивалась в ущелье, в котором она берет начало, и где образует хотя небольшой, но живописный, водопад, окруженный редким и трудно добываемым, в этих краях, лесом.
Обогнувши сопку Арал-Тюбе, мы перешли речку Терес и нам представился непрерывный ряд гор, одна другой выше и величественнее; местами, на отлогостях их, виднелся лес; кой-где проглядывала кочевая дорожка, по которой нам предстояло перебираться через горы.
Дорога началась каменистая и несколько в гору; большие камни и рытвины не позволяли идти скоро. Мало по малу мы входили в горы. Когда поднялись на первую вершину их, сопка Арал-Тюбе скрылась от наших глаз; вместо нее нас окружили другие, дикие, грозные утесы; внизу, как бы в тисках, сжатые горами, ревели речки, несущие холодную воду, постепенно, с увеличением летних жаров, очищающие горы от снегу и, вместе с тем, постепенно уменьшающиеся в своем объеме, чтобы, в конце лета, иссякнувши, оставить следы своего бурного существования только в нескольких рядах песчаных рытвин и разбросанных камней.
Спустившись с первой вершины горы, мы снова стали подниматься на следующую гору, и затем пошли беспрерывно подъемы и спуски, с мчащимися в котловинах ручейками, да косогоры, с высовывающимися большими камнями.
Конная артиллерия шла довольно быстро и без посторонней помощи; только в самых трудных местах, на каменистых косогорах или на крутых подъемах и спусках, артиллеристы помогали лямками. Но обоз представил немало хлопот; тяжелые телеги и фуры, с большими усилиями и с помощью почти всех солдат, еле-еле тащились по кочевой дороге, считавшейся до тех пор доступной только пешеходу и всаднику.
Кой-как добрались до речки Учь-Куйган, где, измученные в холодных горах, под открытым небом, остановились на ночлег, занявшись тотчас же варкой обеда или ужина — как хотите. Мяса давалось солдатам, благодаря дешевизне его и хозяйственному заготовлению, по фунту на человека, чем и поддерживались силы и, при таких ночлежных удобствах, здоровье выносливых степных солдат.
Утром рано, позавтракавши, мы опять пошли по горам, впрочем уже менее крупным, и наконец выбрались на возвышенное плато, густо-покрытое кустарником вереска. По бокам, горы начали все более и более возвышаться и расходиться. Вдали, на подобие облаков, виднелись горы Усек, уже в китайских владениях. Пройдя по плато восемь верст, мы увидели сопки, поросшие густым лесом; это-то место и носит название «Кишмурун». Здесь отряд должен был стоять лагерем, впредь до приказания.
Выбрав удобную позицию, мы свернули с дороги и расположились на отлогости горы, близ небольшой горной речушки. Здесь мы окончательно были отделены от всего человечества, даже от киргизов, по крайней мере на двадцать пять верст в окружности.
Жизнь началась самая скучная и однообразная. Первое время еще занимались постройкой землянок; солдаты, по обыкновению, устроили себе баню, а потом единственное развлечение было смотреть на хамелеонов, водящихся здесь во множестве, и истреблять змей, да иногда охотиться за уралами. Эта птица похожа на глухаря, живет стаями, на самых вершинах лесистых гор; мясо ее вкусное, но очень твердое, и потому мы первоначально закапывали его, часов на двенадцать, в землю и затем уже варили или жарили.
Изредка мимо нас проходили, возвращавшиеся с зимовок из китайских владений, тезековские киргизы. Там «джют» не свирепствовал, и потому гнались огромнейшие табуны и стада. Киргизы, веселые и счастливые, забыв несносную для них зиму, гарцевали на отъевшихся лошадях. Женщины, с грудными детьми, и девушки, разрядившись, что называется, в пух, верхом на иноходцах, вели верблюдов, тяжело навьюченных юртами и имуществом. Мальчуганы, которые только могли держаться на коне, с гиком джигитовали и скакали в перегонку, получая похвалы и поощрения от взрослых. Сам хозяин, с вооруженными джигитами, едет сбоку или там, где его присутствие более необходимо, самодовольно осматривает свой кочующий аул, отдает приказания и охраняет его от нападения барантачей.
Но такие картины не часто веселили наш взор; не часто могли мы лакомиться кумысом и бараниной. Большею частью мимо нас ни одной души ни проходило, ни проезжало. Чернелись лишь вдали казачьи пикеты, в лощине паслись артиллерийские и казачьи лошади, а в отряде царила полнейшая тишина: все забились в свои землянки, только отдаются на каменистом грунте неторопливо-мерные шаги часовых, да около ротных котлов суетятся кашевары. Вечером, после ужина, обнаруживалось в отряде некоторое движение. Пригоняли табуны, ловили лошадей, привязывали их к коновязям. По временам слышались звуки родной балалайки, с ухарскими выкриками и присвистываниями: то собирались земляки спеть солдатскую или разухабистую песню. После зари снова все расходились по землянкам, опять водворялась в лагере тишина, изредка прерываемая бьющимися на коновязях лошадьми, да по временам слышался из землянок веселый общий смех, когда какой нибудь балагур-рассказчик потешал честную компанию.
Так, безмятежно, стоял отряд до половины мая. 16-го числа, передовые казаки, заметив ехавших по дороге трех всадников, по одежде и вооружению непохожих на киргизов, тотчас же об этом дали знать. Начальник отряда, предполагая, что это китайцы, послал к ним на встречу офицера с тремя казаками.
Наши посланные, действительно, встретились с китайским разъездом: одним унтер офицером, отличие которого составляет медный шарик на шляпе, и двумя рядовыми, с простыми черными шариками на шляпах. Китайцы объявили, что едут на Югонтас, узнать все ли там спокойно, нет ли барантачей? Офицер ответил им, что впереди Югонтаса стоит русский отряд, который заботится о спокойствии края, и потому они могут отправляться туда, откуда приехали. Китайцы некоторое время сопротивлялись предложению ехать обратно, говорили, что им начальство велело непременно осмотреть проход; но, видя невозможность проникнуть на Югонтас, уехали.
На другой день прибыл к нам для переговоров, с небольшим конвоем, китайский офицер, у которого на шляпе был круглый белый камень (У китайцев получение камня на шляпу равносильно получению нашими офицерами эполет.); других отличий в одежде и в вооружении у него заметно не было.
Казаки остановили китайцев неподалеку от Кишмуруна и дали знать начальнику отряда, который немедленно поехал к ним сам. Китайский офицер тотчас же завел речь о границе и советовал нашему отряду уйти обратно за Югонтас. Поручик Антонов отвечал, что, по вопросу о границе, он никаких переговоров вести не может, но предложил им подождать приезда генерального штаба капитана Голубева, который, имея инструкции от высшего начальства, разрешит все сомнения. Относительно же нашей стоянки впереди югонтаского прохода, поручик Антонов просил не смущаться, так как отряд ничего враждебного против китайцев не предпримет, будет стоять спокойно на Кишмуруне, для лучшего наблюдения за киргизами.
Несмотря на этот успокоительный и точный ответ, китайцы часто посещали нас, особенно после того как начальник отряда угостил их коньяком.
Каждое утро пыль по дороге возвещала о приезде нецеремонных гостей. Переговоры стали постепенно переходить из сферы политической ко вседневным, посторонним предметам, как и следовало ожидать при неимении у обеих сторон ни полномочий, ни инструкций.
Китайские офицеры, ознакомившись, оказались очень милыми и обязательными. Сначала разговор не клеился, потому что китайцы, сказавши несколько слов, начинали первоначально разглядывать чашу одежду, а потом, не стесняясь, ощупывали не только все, что видели надетого и обутого, но даже лицо.
Разговор происходил на киргизском языке. Китайцы, большею частью, его знали, вероятно, потому, что войска их состояли из племен салон и сибо, живущих в смежности с киргизами. Наши же казаки, имея постоянные сношения с киргизами по торговле и найму работников, еще в станицах с малолетства выучиваются киргизскому языку, а потом, служа в степи, на бекетах, и сталкиваясь постоянно с киргизами, поддерживают это знание, и потому почти все говорят по-киргизски; исключения бывают очень редки: разве только живущие далеко от киргизов или вновь приписанные в казаки из мужиков незнакомы с киргизским языком.
В конце мая приехал в отряд капитан Голубев, с офицером-топографом, и привез с собою все инструменты для предполагаемых съемок при проведении границы.
Приняв отряд под свое начальство, капитан Голубев немедленно передвинул его восемь верст вперед, к урочищу Аяк-Саз, которое, примыкая к Бей-Булакским высотам, лежит на самой китайской дороге, обладает хорошей позицией и отличным подножным кормом, в чем мы, стоя на Кишмуруне, стали очень нуждаться.
Только что мы успели расположиться на новой стоянке, как уже китайцы, узнавши от киргизов о нашем движении вперед, явились для объяснений по этому поводу.
Капитан Голубев отказался вести переговоры с разъездом, а просил китайского офицера передать начальству, чтобы оно само пожаловало в наш отряд, тогда он объяснит цель наших движений и вместе решат вопрос о проведении границы.
Утром, на другой день, китайский разъезд дал знать, что к нам приедут генерал и полковник, назначенные нарочно из Кульджи для переговоров о границе.
Для встречи их, неподалеку от отряда, была выставлена палатка и назначены десять артиллеристов для почетного караула.
В полдень мы увидели выезжавшую из Аяк-Сазского ущелья, торжественную процессию. Впереди ехал генерал, с красным камнем на шляпе, из-под которой висела седая коса; он был в шелковом мундире, в роде женской рубашки, а поверх мундира имел цветной халат. Лошадь под ним была украшена бубенчиками и листочками; вальтрап яркого цвета. По бокам шли стремянные, пешие китайцы, а впереди, также пешком, несли атрибуты китайского комфорта: ковер, маленькую медную трубку и чайник.
За генералом ехал полковник, с голубым шариком на шляпе, тоже в цветной, шелковой, богатой одежде. Дальше виднелся конвой из нескольких офицеров и человек двадцати рядовых; все они были одеты наподобие генерала, только не так богато и имели, соответствующие своему чину, шарики на шляпах. За плечами у каждого висел колчан со стрелами, а на правой руке лук.
Генерал, полковник и офицеры, сойдя с коней, вошли в палатку, поздоровались за руку с начальником отряда, со всеми офицерами и уселись на ковре по старшинству. Китайские солдаты, между тем, слезли с лошадей и стали беспокоить наш почетный караул, осматривая и ощупывая его с головы до ног.
Капитан Голубев объявил, что русский отряд пришел занять границу, назначенную пекинским трактатом. Так как граница, в этом месте, должна проходить немного далее первого китайского поста Борохуджир, то он намерен произвести съемку, для того чтобы только размежевать земли и определить границу. Китайский генерал и полковник вполне согласились и просили только, чтобы русский отряд не подходил близко к их селениям, так как жители, не видевшие никогда иноземцев, могут испугаться и произвести беспорядки. Капитан Голубев обещал исполнить эту просьбу, уверивши, что враждебных действий никоим образом быть не может, угостил гостей чаем и вином, до которого китайцы большие охотники. После этого еще долго сидели китайцы у нас в палатке, понюхивая табак из своих оригинальных табакерок, разговаривая о посторонних предметах и, между прочим, выпрашивая разные блестящие безделушки.
После этого посещения о военных столкновениях не было и помину. Отряд начал готовиться к походу, т. е. сопровождать капитана Голубева, которого только болезнь останавливала отправиться на съемку пограничной местности.
На следующий день наши киргизы сообщили нам, что к китайцам прибывает много свежих войск и что в их лагерь съезжаются подданные им киргизы.

Шипилов. РУССКИЙ ОТРЯД НА КИТАЙСКОЙ ГРАНИЦЕ В 1863 ГОДУ. 1


ВЫСТУПЛЕНИЕ ОТРЯДА В ПОХОД ИЗ ГОРОДА КОПАЛА НА РЕЧКУ КОК-ТАЛ.

В половине апреля 1863 года выступила из города Копала, по дороге в укрепление Верное, на китайскую границу 4-я рота бывшего линейного сибирского № 6-го батальона, 2-й взвод бывшей сибирской казачьей № 21 конно-артилерийской батареи и 25 сибирских казаков, под командой ротного командира поручика Антонова.
Выступая, отряд был уверен, что, по примеру прошлых лет, ему придется играть пассивную роль: охранять спокойствие наших киргизов и не допускать баранту.
Баранта, или набег с грабежом, редко с убийством, сродны всем кочующим киргизским ордам. Обыкновенно собираются мужчины аула, численностью смотря по величине его, и вооружаются своим национальным оружием. Более сильные берут большую пику (найза), к которой, при соединении острого железного наконечника с толстым и длинным шестом, прикрепляется пучок конских волос. Другие вооружаются небольшим топором (балта), насаженным на длинную палку, а кому не достает оружия, те вырубают себе крепкие палки из кустарника карапай или ергай, приноравливая, чтобы конец, назначенный для удара, оканчивался толстым корнем. Затем седлают легких заветных лошадей, бегунцов, которых киргиз никому ни за какие деньги не продаст: они его гордость и слава. Под руководством опытного, смелого коновода, на своем веку видавшего виды, отправляются в широкую, беспредельную степь искать слабый или сплошной аул, не обращая при этом внимания ни на родство, ни на соседство.
[Spoiler (click to open)]Вперед, для разведок, посылают ловких джигитов, которые днем, без оружия, едут в аул, как будто по пути для отдыха, и разными хитростями разузнают о числе наличных мужчин в ауле и о расположении стад. Сделавши свое дело, джигиты отправляются как бы дальше в путь; а между тем сообщают нужные сведения, скрывшимся неподалеку, своим товарищам и вместе с ними обсуждают вопрос о нападении. Если аул богат и, по населению, соразмерен их силам, то ночью незаметной тропинкой подкрадываются и с гиком бросаются сначала на стада, стараясь захватить бегунцов; потом, при поднявшейся сумятице, тащат все, что попадется под руку, даже женщин, и скачут в свои аулы с быстротой, на сколько вынесут конские ноги, бросая дорогой изнуренных лошадей и тяжелую ношу. Киргизы разграбленного аула, если остались лошади, устремляются в погоню за барантачами, и если в силах, то отбирают у них баранту (Награбленный скот и имущество.); если же нет, то обращаются с жалобой к старшине, который решает их третейским судом (аиб): баранта отдается обратно, с удержанием известной части в пользу барантачей и судей.
Такого рода обычай мешал, конечно, мирному, гражданскому развитию киргизов, заставляя их быть всегда настороже, из боязни потерять свое семейство, стада и имущества, и, кроме того, подобные набеги имели следствием большое число раненых и увечных. Потому, с занятием степей русскими, баранта была приравнена грабежу; киргизы узнали, в наших возникших городах и казачьих станицах, новую, им неизвестную, оседлую жизнь, начали производить торговлю с русскими и татарами, познакомились с некоторыми предметами роскоши, мало по малу цивилизовались и отвыкали от закоренелого дикого обычая.
Киргизы же, живущие по ту сторону хребта Алатау, китайские подданные, при малейшей возможности, когда не занесены горные проходы снегом, врывались и производили баранту у наших киргизов, которые, в свою очередь, также не оставались в долгу у них.
Чтобы прекратить обоюдное разорение, ранней весной высылались к проходам, на китайскую границу, небольшие отряды, которые, одним своим присутствием, умеряли пылкие стремления киргизской молодежи, водворяли в крае тишину и спокойствие.
Копальский отряд должен был расположиться против прихода Югонтас, на речке Кок-Тал.
11-го апреля, напутствуемый жителями города, отряд покинул, хотя незавидную, но все-таки городскую, жизнь, перешел шумную речку Копалку и направился, по подножию хребта Алатау, к первому казачьему посту Ак-Ичке.
Труден всегда бывает первый переход, но еще труднее когда, придя на ночлег, негде укрыться от холода и непогоды, особенно ощутительной в горах.
Казачий пост удовлетворить этому не может. Он представляет почтовую станцию, где, кроме того, помещаются несколько человек строевых казаков, для поддержания в киргизских волостях порядка и для конвоирования административных лиц.
Казачьи посты или бекеты устроены по всему степному почтовому тракту, на расстоянии друг от друга от 20 до 40 верст. Они состоять из небольшого каменного (сырцового кирпича) здания, разделенного на две половины: в одной живут казаки и почтовые ямщики; другая половина предназначена для проезжающих. К заднему фасаду здания прилегает двор с конюшнями и хозяйственными постройками. Некоторые бекеты окружены небольшим рвом и валом, так как, особенно при начале нашего водворения в степи, киргизы, выезжая на баранту, не прочь были напасть и на бекет и не гнушались казачьими и почтовыми лошадками.
Мы останавливались близ бекетов только потому, что около них, большею частью, можно было найти хорошую воду и подножный корм для лошадей и скота. Других удобств посты не имели.
Совершив тридцативерстный переход, первые десять верст горами (первый и второй Чамбулак), остальные двадцать верст дорогой каменистой и ровной, с небольшой покатостью к речке Ак-Ичке, отряд расположился на ночлег в открытом поле.
Жутко пришлось спать на только что выглядывающей из земли траве, особенно утром: не потребовалось даже побудка, потому что все, поднявшись гораздо раньше, принялись за разогревание чайников, которые, вместе с войлоком, имелись у каждого солдата. Хотя для таких неположенных вещей надобно было брать лишнюю артельную подводу, но начальство смотрело на это снисходительно, имея в виду местные, исключительные обстоятельства.
Кто не мог запастись чаем, тот заранее выкапывал себе солодковых или других кореньев, но вообще все чины отряда утром пили что нибудь горячее. Это в обычае у степных солдат, преимущественно у казаков. Обычай, впрочем, очень хороший: благодаря ему, больных было немного, несмотря на все резкие переходы от тепла к холоду, которые так чувствительны в городах Семиреченской области, и не говоря уже о ночлегах в походе, когда один раз приходится ночевать в горах, другой раз в долине.
Дорога нам предстояла на бекет Сара-Булак, а потом на Каратал; мы решили, однако, соединить два перехода в один, идти прямо, через горы, на Каратал, по караванной дороге. Хотя переход предстоял большой и гористый, но желание выиграть день, придти поскорее к стоянке на Кок-Тале, где в перспективе представлялись обещанные нам киргизские юрты, в которых все-таки можно укрыться от весеннего холода и устроиться с своего рода комфортом, побуждало нас преодолеть трудности.
С места мы начали подниматься на высокую и крутую Ак-Ичкинскую гору. С артиллерией возиться не пришлось, благодаря тому, что была конная; но обоз представил не мало затруднений, особенно ротные фуры.
Мы направились гребнем гор к речке Алме. Вправо от дороги поднимались горы еще выше; влево был крутой скат, внизу которого шумела речка Ак-Ичке. За ней высились опять скалистые, безлесные горы; между ними, как блестящие нитки, мчались весенние ручьи. Кой-где на отлогостях зеленелся уже кипец, появления которого киргизы дожидаются как манны. Тощие, после зимы, их табуны и стада уныло бродили между гор. На самом верху отдельных сопок виднелись могилы (муллушки), в которых погребены знатные или богатые киргизы.
Мало по малу вид изменялся; дорога пошла по каменистым, однообразным перевалам. С последнего из них нам представился, по всему впереди лежащему ущелью, беспрерывный, яблочный лес, в середине которого, местами, сверкала речка Алма (Яблочная река). В этом лесу водятся небольшие чернобурые медведи. Они встречаются здесь больше в конце лета, когда созреют яблоки, которые хотя и не вкусны, но, как видно, нравятся медведям; сначала медведь собирает опавшие яблоки, а если их мало, то начинает трясти дерево. Обломанные сучья яблонь свидетельствовали о прикосновении нежных лапок зверя.
После небольшого привала, мы начали подниматься на крутую гору. Несмотря на усталость, горячие охотники не могли равнодушно слышать типичный крик горного рябчика, в изобилии водящегося в этих горах.
Дорога опять пошла перевалами. Местами с гребня открывался прелестный горный вид, но тотчас же уступал место однообразным и скучным увалам.
После длинного перехода, наконец показалась река Каратал, с своей благодатной, плодородной долиной. Дорога пошла под гору, по подножью последних отрогов. Влево от нее расстилались огромные поля, усердно обрабатываемые киргизами; впереди виднелись татарские деревушки и казачьи хутора.
Каратал, подобно прочим горным речкам, мелководен и тих осенью; весной же с пеной и шумом мчится по своему каменистому руслу. В эту пору года трудно перейти через него. Отысканный брод оказался глубок, вода достигала груди среднего роста человеку, и была очень холодна. Пехота хваталась за артиллерию, за фуры, за веревки, которые удерживали казаки, поставленные вдоль брода. Перешли, впрочем, благополучно. Река унесла только одну солдатскую шинель и штык. Измокнувшая и уставшая, после сорокаверстного перехода, пехота бегом пустилась к Каратальскому бекету и небольшому выселку, где ее тотчас же разместили по квартирам. Степному солдату хотя и не выпадают на долю кровопролитные битвы, но, в иной переход, степной солдат перенесет столько трудностей и лишений, что они стоют хорошего сражения.
Выселок Каратальский образовался, переселенными в Сибирь и приписанными в казаки, хохлами. Он еще только строился. Избы, глинобитные или из сырцового кирпича, содержатся довольно чисто. При каждом доме большой огород. Земли отличной, хлебородной, отведено вдоволь. Река Каратал, с весенним полноводьем, несет с гор дровяной лес; жителям остается его перехватывать, вытаскивать на берег, а зимой возить домой. В реке водятся рыбы осман, очень похожий на форель, и маринка, также очень вкусная и съедомая, кроме икры. Речной дичи, уток, гусей, лебедей, множество, особенно при впадении Каратала в озеро Балхаш. Там же в камышах бегают стада кабанов; заходят иногда и тигры. В горах скачут быстроногие архары; табунами ходят маралы, так дорого ценимые за свои рога, которым китайцы приписывают целебные свойства, охотно покупая их и платя по сорока рублей и дороже. Внизу, в долинах, красуются фазаны, летают полевые курицы. Вообще Каратальская долина одна из самых плодородных и богатых фауной и флорой в Семиреченском крае.
Переночевав у гостеприимных хохлов и просушивши измокнувшее платье, мы направились на бекет Джангыз-Агач.
Дорога сначала шла долиной, довольно ровная и мягкая; но ближе к горам начали попадаться глубокие арыки, очень затруднявшие движение, особенно обоза.
Арыком называется канава, наполненная водой и предназначенная для искусственного орошения полей. Она ведется от верховья реки, с некоторым склоном, придерживаясь подножья гор или возвышенности. Все пашни располагаются в покатой от арыка отлогости; каждая из них разбита на полосы также небольшими канавами или бороздами. Главный или основной арык делается артелью, несколькими семействами, между которыми потом, для полива, наблюдается очередь. Орошение хлебных полей производится обыкновенно так: у конца первой полосы, большой деревянной заслонкой заграждают путь воде в основном арыке; вода, вследствие этого, как при мельничной плотине, поднимается и льется в борозды, которые, в свою очередь, опять запруживаются; тогда вода переливается через край их и покрывает первую полосу.
Продержав воду до известных примет, обыкновенно до тех пор, пока нога будет свободно вязнуть в размокнувшей земле, переносят заслонку, в главном арыке, на следующую полосу и поступают таким же образом. Этим приспособлением степные землевладельцы и хлебопашцы достигают великолепных урожаев. Они не знают засухи, не находятся в зависимости от дождя, а поливают пашню тогда, когда земля того требует. Правда, такая поливка очень копотлива, проведение арыков сопряжено с расходом, но труд и капитал вознаграждаются сторицею. Если бы не губительная саранча, то хлебопашество в Семиреченском крае, благодаря не истощенной, плодородной земле, было бы в наилучших условиях. Большая часть арыков принадлежит киргизам; даже и те арыки, которыми владеют теперь казаки, перешли к ним, вместе с землей, тоже от киргизов: киргизы весьма терпеливо и с знанием дела проводят арыки на свои пашни,. засеянные почти исключительно просом, этой единственной зимней пищей большинства. Просо варят на подобие жидкой каши, прибавляя немного молока.
Распрощавшись с благодатной Каратальской долиной, отряд двинулся небольшими горами, отделяющими бассейны рек Каратал и Кок-Су. Опять дорога потянулась малыми перевалами, скучная и однообразная. Пройдя десять верст, мы спустились в горную долину, в ущелье которой увидели бекет Джангыз-Агач, где и остановились на ночлег еще рано, сделавши переход в 22 версты.
Весь вечер мимо нас тянулись вереницы кочующих киргизов, которые в это время перекочевывали с долин в горы. Еле-еле передвигал ноги исхудалый скот, невесело ехали киргизы, потерявшие зимой чуть не все свои табуны, погибшие голодной смертью. Имея множество скота, киргиз не может заготовить на зиму для него корма; только небольшому количеству лучших лошадей и нескольким дойным коровам иногда дается сено, а остальные табуны, круглый год, ходят на подножном корму. Зимой гонят в поле сначала лошадей, которые бьют ногой по снегу и разгребают его, обнажая лежащую под ним сухую траву. За ними, следом, идет стадо баранов, которые также бьют ногой, а за баранами приходит рогатый скот, кормясь скудными остатками от лошадей и баранов. Но если снег глубок или падет не сразу, а осенью сделается гололедица, то есть, после дождя или растаявшего снега, ударит мороз, и на оледеневшие поля выпадет снег, то лошадь копытом не может пробить твердую кору, и тогда неминуем страшный падеж всего скота. Киргизы называют такой падеж от голода «джют».
Горный холод не располагал к безмятежному сну; солдаты то и дело отогревались у разложенных костров. Утром рано выступил отряд с Джангыз-Агача в Коксуйскую станицу, где, на квартирах, можно было наверстать недоспанное время.
Шестнадцать верст мы шли мелкими безлесными горами, встречая по дороге киргизские табуны, пасшиеся на солнечной стороне гор, где уже довольно густо зеленела молодая травка. Попадались также обнищавшие киргизы, те, у которых неумолимый джют отнял весь скот, иначе сказать все их благосостояние. Киргизы эти просили милостыню.
Лишь только горы кончились, пред нами открылась огромная долина, середину которой прорезывала река Кок-Су, окаймленная с обеих сторон густым лесом. Спустившись с последней довольно крутой горы, мы шли четыре версты мягкой, черноземной дорогой до того места, где горы подходят к самой реке. Сделавши небольшой привал, двинулись дальше по подножию гор и чрез двенадцать верст достигли угрюмого ущелья, образовавшегося большими скалистыми горами, откуда с ревом несется глубокая Кок-Су. У самого выхода реки из ущелья, перекинут через нее деревянный мост, и тотчас же, прижавшись к горам, стоит казачий бекет; затем начинается станица.
Казаки живут довольно богато, держат много скота и обработывают большие пашни, с помощью наемных киргизов. Несмотря на трудно-добываемый лес, казаки имеют большие деревянные дома, со всеми службами и хозяйственными пристройками. Колонизаторы степи никак не могут отбросить рутинное пристрастие к дереву и заменить его, имеющимся здесь в изобилии, камнем или сырцовым кирпичом. Кроме старых казаков, есть недавно приписанные хохлы, которые еще не успели упрочить свое довольство; но есть надежда, что благодатная сторона даст скоро и им возможность улучшить свой быт. Земля здесь так же плодородна, как на Каратале, и условия жизни почти одинаковы.
Переночевав в теплых, хороших домах и запасшись провиантом, мы отправились на Кок-Тал. Прошли сначала три версты долиной, придерживаясь Коксуйских гор, а потом проследовали небольшие увалы и выступили ни речку Кок-Тал. Это то самое место, где Коксуйские и Алтын-Эмельские горы, постепенно понижаясь, сходятся и образуют долину, в конце которой начинается проход Югонтас — дверь в Поднебесную Империю.
На Кок-Тале нас уже ожидали, с юртами (Юрта или войлочная кибитка состоит из складного деревянного переплета, покрытого со всех сторон войлоком. С одной стороны к ней приставляется дверь, а сверху она накрывается небольшим куском войлока, с привязанными к нему веревками, чтобы открывать его для выпуска дыма, в случае разведения огня внутри юрты.), джасаулы султана Тезека, которые должны были оставаться все время при отряде, для удовлетворения нужд его, чрез подведомственных султану Тезеку киргизов и, как люди хорошо знакомые с местностью, для разведок.
Выйдя на долину, отряд свернул влево от почтовой дороги и расположился ближе к проходу, на лесном острове, образуемом рукавами речки Кок-Тал. Тотчас же солдаты принялись ставить юрты, с возможною прочностью обкладывали их дерном и привязывали веревками к кольям, крепко вбитым в землю.
Первые дни прошли незаметно; мы устраивались, знакомились с местностью, где, по выражению азиятцев, нам предстояло пролежать до глубокой осени, как вдруг пришла в отряд летучка (Летучка или казенная эстафета, перевозимая казаками с бекета на бекет, без остановки.) от генерала Колпаковского. Предписывалось отряду, перейдя Югонтас, расположиться на урочище Кишмурун, как для лучшего наблюдения за киргизами, так и для помощи комиссии, определяющей границу с Китаем.

Добавлю пару слов от себя.
1. Югонтас - тогдашнее название перевала Уйгентас. Переводится как "каменная насыпь" или типа того, аналогично Сантасу, ведущему в Прииссыкулье. Высота у обоих перевалов примерно одинаковая, чуть выше плотины на Медео. Погран отряд на лето там и сейчас выставляется, до того времени пока снег не заметет перевал. Застава носит имя героя пограничника Севостьяна Кривошеина.
2.Слово бекет используется и сейчас, например "метро бекетi" - станция метро. Я так понимаю, слово попало к казахам от русских, а у них появилось от французов в виде пикета. Интересно, что сибирский казак в обиходе использует не русский вариант слова, а его производную казахскую форму.
3.Сарыбулакский пикет - единственный пикет на Копальском тракте который я так и не нашел. Похоже, что он слился с Гавриловкой которая возникнет рядом с ним через 6 лет, а сейчас является центром Алматинской области.
4.Каратальский выселок возникнет только через 38 лет километрах в 20 выше по течению реки. В рассказе же автор так ошибочно именует выселок Карабулакский, возникший на месте пикета Каратальского, но к тому времени уже три года носящий сегодняшнее название. Те самые хохлы, давно ставшие русскими, в этом селе есть и сейчас.

Баранта сибирцев в Илийском крае 1/2


Картина В.В. Верещагина "Нападают врасплох"

Ниже приведен отрывок из книги великого русского художника-баталиста Василия Васильевича Верещагина. Книга называется "На войне в Азии и Европе", отрывой из главы "Китайская граница. Набег. 1969".  Описываемые события происходят на территории современного Или-казахского автономного округа, КНР Раньше эта земля именовалась Илийским краем, граница с которым, во времена поездки В.В Верещагина, проходили по реке Борохудзир. Но после занятия русскими Кульджи  и ее сдачи, продвинулась на восток до реки Хоргос, по которой и сейчас Казахстан в этом месте граничит с Китаем.
О событиях на границе того времени я читал и ранее, но в основном, подробно там расписан только сам поход на Кульджу в 1871 году, а описываемые события упоминались лишь как "периодические стычки приграничных отрядов с таранчами и киргизами".
В прошлом году я доезжал до Хоргоса и даже пересекал его, ездя на базар. Проезжал Борохудзир (с 1921 года Коктал), Джаркент, Аккент, и видел, уже из окна автобуса пересекавшего границу, бывший казачий выселок на реке Хоргос. Сами речки Борохудзир и Хоргос величиной с нашу Тургенку, очевидно, воды на полив много отбирается. В Джаркенте и Коктале русские до сих пор есть, так же как и православные церкви. Хотя их там, конечно, и не много, на весь район что-то около 5 тысяч.


Картина В.В. Верещагина "Окружили -преследуют" Эта картина, к сожалению, была ссожена автором.

Ну а теперь перейдем у рассказу.

[Spoiler (click to open)]


Три дня спустя по приезде моем в отряд пришла «летучка» из Лепсинской станицы, расположенной к северу от Борохудзира, с уведомлением командира казачьяго полка о том, что, догоняя киргиз, угнавших у него табун лошадей, он перешел через границу, отбил почти всех украденных коней, да еще в возмездие захватил 20.000 голов разного скота; киргиз же Кизяевского рода, произведших этот дерзких грабеж, побил и прогнал по направлению к озеру Лоб-Нору. Он предлагал начальнику нашего отряда встретить бегущие кочевья с юга и еще раз поколотить, чтобы на долгое время отбить охоту барантовать в русских пределах.

Маленький отрядец наш, скучавший бездействием, встрепенулся с схватился сейчас же за это известие, как за предлог почесать руки, давно еже зудившияся. И думать было нечего, конечно, идти к Лоб-Нору, а тем более ловить там каких-то киргиз, хотя для виду об этом и толковали, даже рассматривали карту, — за то офицеры смекнули, что теперь или никогда случай перейти границу и пощипать соседей, на совести которых было давно уже несколько дерзких грабежей и даже убийств.

Отдан был приказ выступить в ту же ночь. Хотя лихорадка не совсем еще оставила меня, я, конечно, присоединился к экспедиции, в чаянии повысмотреть и порисовать в китайских пределах.

Силу снарядили великую: 60 человек пехоты, неполную сотню казаков, и одно орудие. Пехота выступила еще ночью. Несмотря на приказ раньше залечь спать, чтобы хорошенько подкрепиться сном, перед набегом, — который должен быть быстр и следовательно утомителен, — никто в казармах, как перед большим праздником, не ложился спать: одни с шутками и прибаутками собирались, другие с шутками же и смешками горевали, что им приходилось отстать от товарищей, остаться караулить казенную «хурду-мурду».

Начальник отряда, бравый майор П., с артиллерию и казаками выступил ранним утром; к этим конным пристроился и я. Мы догнали нашу пехоту уже около второго городка, обогнали ее и сделали вместе привал за Ак-Кентом, в Сасах, т. е. в камышах, откуда возили мне воду за время занятий тут.

Мы шли без шума, очень скоро и в сумерках подошли к полуразрушенной постройке на реке Хоргос, где пехота, сделавшая с утра около 80 верст, остановилась отдохнуть, а мы двинулись через реку далее.

Уже стемнело. В этой ограде оставлен был обоз, под прикрытием 30 человек солдат, так что за нами пошло пешей рати тоже только 30 человек.

Около реки была растительность, но далее за камышами она исчезла и к городу Чан-пан-цзы мы вышли на совершенно гладкую местность.

И стены, и дома этого города показались мне в темноте громадными; так как, подходя, я просто спал в седле от усталости (Мы сделали в 18 часов около 120 верст), то естественно, что сонные глаза поражались темными массами ворот, кумирен, театров и проч. На правой руке у нас была высокая стена крепости; у ее ворот мы, т. е. казаки и артиллеристы, расположились отдохнуть, дожидаться зари, когда предположено было устремиться на расположенное в 12 верстах отсюда селение Мазар, со стоявшим там, по слухам, отрядом в 400 человек таранчей. Надобно было подойти к ним не поздно, чтобы застать их врасплох и не дать отогнать далеко стада, составлявшие главный предмет наших вожделений. Кстати сказать, казаки у нас были сибирские, не теперешние лихие сыны этого войска, а только еще начинавшие правильно формироваться, непривычные, неодетые, не обученные. Когда я увидел их собравшихся в поход, я просто ахнул: один был в полушубке, другой в длинной шубе, у третьего шубенка мехом кверху, у четвертого сверху до низу заплата на заплате. Шапки и высокие, и куцые, и широкие, мохнатые… Ружья были кремненевые, самые новые стволы 1840-х годов, некоторые же носили клейма прошлого столетия, — словом, эти были ни дать ни взять казаки Трубецкого 1612 г. под Москвою — хоть сейчас рисуй их за таких.

Я побродил немного по крепости и ближним улицам; насколько можно было различить в темноте, многие здания хорошо сохранились; видны были живопись, барельефы, драконы, завитки и разные затеи.

Окрестные жители шибко ломали постройки, увозя дерево и кирпич, грудами сложенные во многих местах.

Лишь только показался свет, мы сели на коней и выступили; впереди казаки, потом артиллерия, сначала шагом, потом рысью и, наконец, во весь опор!

На правой стороне от нас, к стороне знаменитой Кульджинской долины, видно было много поселений, но не попадались в этот ранний час ни души из жителей.

Впереди показались дымки двух деревень, сначала Большого, потом малого Мазара (мазар — гробница).

В голове отряда у нас ехали два китайца, чиновник со слугою, служившие проводниками. Сын Неба, по мере приближения к тем местам, откуда он несколько лет тому назад едва унес свою голову, начинал видимо трусить, вероятно смущаясь нашею малочисленностью. «Смотрите, настойчиво твердил он, если встретятся таранчи, не троньте их, а то они известят своих в Кульдже и вам отрежут путь отсупления!» — Ладно, там видно будет, кто кого отрежет, отвечали ему.

Версты за 2 до деревни мы понеслись марш-маршем, едва не завязли всем отрядом в каком-то затопленном поле и вихрем внеслись в поселение!..

Батюшки мои, что за суета там поднялась! Несколько человек перебегали через дорогу, спасаясь в свои дома; казакам казалось невозможно допустить этого: «Стой, стой, раздались их голоса, держи их, не допущай, не допущай!»

Деревенька оказалась крохотная, всего в несколько дворов, в одном из которых собрался весь наличный люд: бледные, буквально дрожавшие от страха и видимо ожидавшие себе конца. Военного отряда тут не было.

Я слез с лошади и пошел к одной сакле. «Смотрите, ваше благородие, не сделали бы они вам худа!» предупредил меня казак; но беднякам было, очевидно, не до нападения на нас; они сгибались, низко кланялись и, не смея поворотится спиною, отступали пятясь назад. Только молодые женщины смотрели с меньшим страхом, как-то особенно пытливо — видно было что любопытство пересиливало боязнь.

Всех мужчин позвали к начальнику отряда; они не шли; пришлось тащить — они упирались. Жены и дети пошли за ними следом с воем и причитанием; судя о наших порядках и обычаях по своим, они конечно ожидали смерти для мужчин и плена-неволи для женщин. Признаюсь, я бы охотно удержал у себя в неволе одну молодую особу, должно быть дочь почтенного человека, смотрителя гробницы: не много татарский, т. е. скуластый овал лица и прорезь глаз, но прелестные и личико и фигура, а гнева никакого, только удивление.

Из расспросов майора оказалось, что в этой деревне живет всего несколько семейств при гробнице святого, а в следующей, рядом, действительно стоит отряд в 100 конных таранчей, наблюдающих за границею, как мы имели случай убедиться, наблюдающих очень плохо, так как наш налет был чистым сюрпризом для них.

В эту вторую деревню, окруженную высокою стеною, послали 10 человек казаков, но жители не впустили их, успевши затворить ворота, перед которыми майор и приказал казакам, стоять, сторожить, чтобы кто-нибудь из конных не улизнул и не дал знать в Кульджу. Так как всех лошадей в окрестности мы захватили, то конных гонцов, для созыва воинства, жители не могли разослать. Тем временем несколько партий казаков были посланы в разные стороны сбирать скот, по мере подхода загонявшийся в очень обширную ограду гробницы, где расположилось и наше орудие.

* * *

Я пошел осматривать гробницу, представляющую собой святыню не только для местных, но и для всех средне-азиатских мусульман. Она построена Тамерланом или «Хромым Тимуром», над могилою Тоглук-Тимура, знаменитого Джагатайского султана, при котором Тамерлан начал свое бурное и громкое поприще.

Здание прекрасной постройки, но купол уже провалился и тучи птиц поднялись оттуда при моем входе.

Самая гробница, громадных размеров, когда то богато украшенная, теперь в очень жалком виде, была лишь грязно вымазана простою глиною. За то фронтон здания до сих пор покрыт глазурованными кирпичами чудно работы — что за цвета и краски, что за робота!

Очень хотелось мне вынуть несколько образцов цветных кирпичей и, конечно, жители охотно сделали бы это, но я не решился так распорядится и ограничился несколькими обломками, а теперь жалею. Сколько я знаю, ни в одном из наших музеев нет образцов цветной глазури от этого памятника Тамерлановой эпохи.

* * *

Стали сгонять скот и целые облака пыли вместе с ним; однако крупного скота, лошадей, коров, верблюдов — оказалось мало.

Вот прискакал казак с известием, что сбежавшиеся из соседних аулов народ не дает скотину, затевает драку. Начальник отряда послал 10 человек подмоги, с приказанием не стрелять, чтобы не пугать окрестностей, а действовать больше по мордасам и в крайних случаях шашками. Кусочик, который казаки тут отнимали, оказался тысячи в 4 голов. Я не понимал кто и как погонит к границе всю эту массу овец, уже и здесь в ограде заявлявшем о своем намерении по покоряться участи: влезет козел на стенку, обозреет окрестности, прыг через, да и давай утекать во все лопатки, а за ним, конечно, спасаются десятки и сотни четвероногих — ловят их, гонят назад! А что за блеяние, что за шум — трудно и передать.

Казаки поминутно таскали сначала яблоки и груши, потом войлоки и разную домашнюю рухлядь. Я пошел посмотреть, откуда это они раздобывают, и к ужасу моему нашел, что все в домах было переломано, разбросано, разбито. Кое-где бродили наши люди, ища «еще чего-нибудь!» При этом все, что нельзя захватить с собою, должно быть в наказание, ломалось, уничтожалось: попалась связка медных денег — разбросана по сторонам: книги — по листам и по ветру, или в пучку. Везде клочья, обломки, обрывки. Дверь в мечеть выломана; древки с пуками лошадиных волос повалены, символы мусульманской святыни переломаны; жертвенные рога, украшающие обыкновенно все средне-азиатские могилы, разбросаны — что за срам! чисто дух разрушения обуял наших воинов.

Я оставил этот печальный осмотр, потому что уже трубили сбор и отряд выстраивался для обратного выступления. Вплоть до Борохудзира, т. е. на протяжении 130 верст, приходилось теперь гнать набарантованные нами стада, которые, конечно, туземцы станут отбивать.

Как только казаки, сторожившие ворота второй деревни, отошли, чтобы присоединится к нам, оттуда стали один за другим выезжать вооруженные всадники, проделывающие сначала разные воинские эволюции и затем правильно выстраивавшиеся; выехал белый значек и отрядец открыто принял угрожающе положение.

Также со всех сторон стал собираться народ, вооруженный копьями и шашками, в правильные сотенные части; ружей у них было мало. Лишь только мы тронулись назад, все эти отряды двинулись за нами, с очевидным намерением развлечь скуку нашего отступления атаками.

Неприятель начал правильно облагать нас одним сплошным кольцом; уже явилось множество значков разных цветок и одно огромное, ярко-красное знамя — по величине и по той огромной толпе, которая его окружала, вероятно, сопровождавшее начальника. С дикими криками и гиканьем они стали обскакивать нас.

Раздалась команда: «Орудие с передков!» и затем «Первая!» Не столько самый снаряд, ядро, сколько гром выстрела мгновенно обратил в бегство всю вражью силу, хотя не надолго — они оправились, загарцовали, загикали снова, еще пуще прежнего.

* * *

Я ехал с моим казаком поодаль от отряда и, признаюсь, забавлялся, подпуская неприятельских джигитов на самое близкое расстояние; когда они не видя оружия, подъезжали в упор и уже заносили копье — я направлял мой карманный револьвер прямо в физиономию смельчака, щелкал курок и… пригнувшись к седлу, отлетали так же быстро, как налетали. После нескольких неудачных попыток захватить меня врасплох, они подлетали уже менее стремительно и держались на более почтительном расстоянии.

Это воеванье было утомительно: «кель мунда!» (ступай сюда), кричали они, маша рукою и прибавляя крепкое словцо. — «Ех, санда мунда кель!» (нет, ты ступай сюда), отвечал я, каюсь, тоже добавляя соленое выражение.

Вот первобытная борьба «один на один», которая в былые времена всегда предшествовала серьезным делам — не доставало только богов с обеих сторон, ободрявших, помогавших и направлявших руки воюющих; конечно, так воевали греки с троянцами, так перебранивались, также отнимали, отгоняли стада, — только прекрасная Елена в нашем случае отсутствовала или, вернее, заменилась баранами.

Туземцы, видимо, держались известной повадки: всячески дразнили движениями и словами, вызывая на выстрел, от которого ловко увернувшись, уже смело бросались вперед с шашкою наголо или пикою наперевес — шестиствольный револьвер, однако, сбивал с толку эту ловкую тактику.

Казак мой, вопреки совету, не утерпел раз, чтобы не выстрелить в очень надоедавшего ему молодца, да, не успевши зарядить ружье, и перетрухнул, ударился прочь, когда тот с криком налетел, на него; я отвел нападавшего револьвером и выговорил казаку: «как не стыдно тебе бежать от такого вояки?» — Да ружье разряжено, ваше высокоблагородие, а шашкою от пики где же оборонится! — «Зачем тебе заряжать, ты сделай вид, что опустил пулю, хлопни по ложе и прицелься — смотри как побежит прочь!» Вышло как по писанному: лишь только мы поехали пошибче, чтобы догнать отряд, как несколько джигитов бросились следом; козак остановился, хлопнул по своему незаряженному ружью и прицелился в передового — только мы их и видели.

продолжение

Из поездок по Семиречью. Узын-Агаш и Кастек.



После первой поездки прошло около полутора лет, прежде чем у меня появилась возможность еще раз съездить в сторону Узын-Агаша. На этот раз ехал специально взглянуть на современное состояние села Кастек.
[Spoiler (click to open)]
Кастекское укрепление было заложено в мае (с 17 по 27 число) 1859 года и явилось вторым, после Верного, русским укреплением за рекой Или. А вот кто именно его заложил не совсем ясно. У Лухтанова в одной и той же книге это приписывается в одном месте штабс-капитану М.И.Венюкову руководившему военной рекогносцировкой к стенам Пишкека и Токмака, а в другом месте войсковому старшине Сибирского казачьего войска, герою Узын-агашской битвы, Дмитрию Афанасиевичу Шайтанову, под чьим руководством находился отряд сопровождавший рекогносцировку.



Генерал-лейтенант Д.А. Шайтанов (1817-1902)


Появлением своим Кастек обязан крайне неспокойной обстановке в новоприобретенном Россией Заилийском крае в 1859 году и Кастекским перевалом, у выхода которого из год в долину и расположилось укрепление. Перевал этот использовался для прохода из Илийской в Чуйскую долину еще с домонгольских времен, недалеко от современного поселка найдены развалины средневекового городища, очевидно выполнявшего схожую роль с русским укреплением на отрезке Шелкового пути из Суяба в Койлык и Алмалык. Лишь с разработкой удобной дороги по Кордайскому перевалу русскими  перевал потерял свое значение. Кстати, у писателя и художника Н.Н. Каразина есть не только картина посвященная Узын-Агашской битве, но и рассказ как раз про этот самый перевал "Катастрофа на Кастекском перевале".
Само укрепление представляло из себя глиняный редут и пару казарм. Судя по рассказу Пичугина, укрепление сыграло свою роль в Узын-Агашском сражении, но с повторным взятием Пишкека в 1862 году потеряло свое значение, так как осталось в тылу русского продвижения в глубь Средней Азии. Вот на этот поселок мне и захотелось взглянуть.
Дорога к Кастеку, как и полтора века назад,  лежит через Узын-Агаш, который изначально был заложен,  в сентябре 1859 года, как раз для связи Верного и Кастека.  Вот так пикет этот описывается у Пичугина через год после его основания:
" Станционный пикет, небольшой редут с неравной длины фасами (15 и 10 сажен), лежит в долине под самой крутизной А, откуда обнаруживается вся внутренность строения. С северо-восточной, юго-восточной и западной сторон на дальний пушечный выстрел тянутся гряды возвышенностей, полого загибающиеся по течению горного ручья Узун-Агач, впадающего в речку Кара-Кастек."
На карте боя, приложенной к третьему тому "Истории завоевания Средней Азии" Терентьева, обозначены и сам узын-агашский редут, и дорога с ручьем, что позволяет установить месторасположение редута, для этого я ездил в Узын-Агаш третий раз, уже в сентябре 2016 года.

Сравнивая эту картру и современные снимки со спутника, мне подумалось, что на месте редута стоит сейчас ДК с примыкающим памятником Карасай батыру


Но оказавшись месте, пришел к выводу, что ДК стоит немного в стороне, а там где было укрепление и 350 русских воинов под командованием поручика Соболова выдерживали натиск до 10 000 азиатов с 19 по 21 октября 1860, года сейчас расположен небольшой парк. Вот так он выглядел в сентябре


А это то, что на карте названо рекой Узын-Агач


Вот так примерно сейчас с того места где был редут выглядит "высота А"


Так описаны у Пичугина события 19 октября:
" Утром наш отряд увидал, что высоты кругом чернеют киргизской и сартской конницей; в толпах последней мелькали белые и красные знамена. Высота А, господствующая над пикетом, была также занята толпой человек во сто. С занятием горы сартами, защита пикета делалась невозможной: нас могли бить оттуда на выбор. Фельдфебель Штинев, с 54-мя солдатами и 4 казаками, бросился на гору; солдаты спотыкались, взбираясь по крутому подъему.
Коканцы, заметив с ближайших высот атаку, начали спускаться бегом, чтобы подать помощь; но фейерверкер Дудинский, быстро выкатив на дорогу орудия, начал обстреливать подступы к горе, изолировав ее таким образом. Наши охотники, после короткой рукопашной схватки, сбросили толпу коканцев вниз и утвердились на отнятой возвышенности, потеряв ранеными трех солдат и одного казака. Солдаты были ранены пиками. Неприятель, спустившись с высот, лежащих по направлению к Кастеку, бросился на пикет; впереди гарцевали рассыпанные толпы наездников, без толку поддерживавшие перестрелку. Пушечные выстрелы отогнали их от пикета. В два часа пополудни дело затихло."

На месте это и сейчас можно все увидеть. Такой вид открывается с высоты на пикет (он располагался в районе тополей). Судя по всему, улица между высотой и парком, как раз там где по карте проходит дорога из Верного в Кастек, появилась в последние 5-10 лет, почти все дома или новые, или еще строятся.


И в самом деле, можно было бы "на выбор бить", если бы у нападавших были пушки или огнестрельное оружие в должном количестве.
А вот такой подъем пришлось преодолевать Штиневу в казаками и солдатами


Подъем крутой, особенно если брать в лоб, а не косо, как местные тропу сейчас натоптали ))

Дорога на этом участке и сейчас идет почти так же как и на карте боя, только по правому, а не левому берегу ручья Узын-Агаш. Сразу же Узын-Агашем начинается село Кайназар. Затем идет ответвление на село Жамбыл, где жил и похоронен советский поэт Жабаев, воспевавший в своих стихах храбрость и доблесть живших в этих местах и упомянутых у Пичугина Саурука и Суранчи. Где-то в тех местах встретился вот такой шикарный памятник


Памятник этот, насколько я понял по надписи на плите (последнюю надпить на русском языке я видел в Узын-Агаше, далее все было на казахском, что несколько затрудняло знакомство с достопримечательностями) установлен "любимцу казахского народа" жившему в 1825-1915 гг. Как оказалось, батыр то мой земляк, родом, как написано, из Таутургени, т.е. родился всего в нескольких километрах от того места где я вырос. Как позже я узнал из интренета родом он так же шапарактинец, а любимцем казахского народа стал из-за своей героической борьбы против киргизов, Кокандского ханства и "русской империи".
Единственное, что я могу сказать по поводу памятника так это то, что он по ухоженности ничуть не уступает памятникам прочим шапарактинцам. Рядом с памятником дом смотрителя. Сам памятник не только обсажен великолепными розами и мальвами, как раз стоявшими в цвету в то время, не только озеленен соснами и тополями, но и тщательно обкошен от травы и прекрасно поливается. Памятник возведен в 2009 году.
Перед Каракастеком, кажется, есть еще один памятник, Косаю, жившему в 15-16 вв, хоть и без коня с кочевником на нем, но тоже весьма и весьма достойный. Такой вид в сторону Каракастека открывается с возвышения памятника


Далее дорога приходит в село Каракастек, основанное примерно в том районе где располагался упоминаемый у Пичугина Сауруков курган, некоторые сейчас почему то считают, что он находился в районе Узын-агашского пикета, но это совсем не так. Примерно в этих краях и произошла Узын-Агашская битва, т.е. главный бой основных сил противников.
В Каракастеке я, к сожалению, не останавливался и запомнился он мне новым музеем на въезде с памятником еще одному шапарактинцу - Суюнбаю, жившему и умершему в этих крах, сейчас его имя носит Копальский, а в советское время Красногвардейский, тракт в Алматы.  И кладбищем с противоположной стороны села, судя по нему, в селе были и до сих пор еще есть русские. Могу ошибиться, но как мне показалось могилы христиан и мусульман не отделены даже забором, с дороги показалось, что мазары стоят рядом с надгробными крестами.
Далее дорога разветвлялась, старая шла на прямую к Кастеку, а более новая в сторону села Прудки, в 90-е переименованное в Аккайнар, т.е. по сути те же Прудки, но только на казахском языке. Поехали мы по новой дороге, где-то в в центральной части Прудков есть указатель со стрелкой "Кастек 12".  Между Прудками и Кастеком есть еще одно село, судя по картам именуемое Талап, но по факту, кажется с 2005 года, переименованное в честь участника Узын-агашского сражения в Сураншы, о чем свидетельствует вот такая табличка


На заднем фоне, кстати, виден газопровод, что меня так же удивило, на запад газ есть даже в Кастеке, т.е. около 100 км от Алматы, а на восток его в Талгар (25 км от Алматы) завели только в 2014-м.
СПрудков стало видно, что дорога пошла к горам, Талап уже в плотную примыкал к прилавкам. Село запонилось большим зданиеем с надписью "Сураншы", мы решили, что это музей посвященный ему, но оно было закрыто и поэтому ручаться не стану. За зданием, метрах в ста от дороги стоит высокая стелла, чему она посвящена и для какой цели утановлена я не знаю, стела обнесена высоким заором, ворота закрыты на замок. Примерно в километре за Талапом и находится Кастек


Вид на кастекское ущелье в северной части села


А так речка выглядит в южной части


Расстояние между двумя фотографииями примерно километр, т.е. подъем довольно крутой.
К моему удивлению, село вовсе не выглядело заброшенным, несмотря на то, что в нем живет менее 1000 человек. Асфальтированная дорога всего одна - центральная, но асфаль не плохой.
Фото главной улицы с верхней части села


Ни одного заброшенного дома я не видел, зато некоторые строились, причем строили не времянки, а скорее коттеджи. Старых бревенчатых домов не видно, дома скорее всего шлаковые или кирпичные. В верхней часть был один и вот такой, похожий на немецкий


В центре стоит школа, рядом памятник павшим в ВОВ, к сожалению фамилии на нем я прочитать не смог, памятник был обнесен забором и закрыт, так же как и во Фрунзе. Памятник, как и там кстати, был похож на новый, а не советского времени.
Совсем рядом со школой достраивалась мечеть


В 2013 году на южной окраине села была построена современная погран. застава, дорога за селом упиралась в шлагбаум и дальше мы не поехали. Похоже, что с 1862 по 2013 перевал не особо то и охранялся, будущий тесть рассказывал как он по молодости без проблем ездил в это ущелье охотиться на перепелок.
По поводу населения, славянских лиц на улицах не видно, да и многие азиаты на казахов не сильно то похоже, то ли каракалпаки, то ли оралманы с Монголии или Китая.
Еще одна особенность это огороды заросшие кураем. Мы были в середине лета, но огородов где росли бы овощи в Кастеке почти не было видно, за то скот свободно гулял как по окраинам села так и по его улицам.
С северной части села стояли какие то строения, типа фермы, рядом стояла сель.хоз техника, не новая, но и не светских времен.
Так выглядела долина севернее села



На сайте Жамбыльского района сказано, что в Кастеке и Сураншы (Талапский сельский округ) есть целых 8 магазинов и даже ресторан, но вот в самом Кастеке магазина мы не нашли, нечто на него похожее было закрыто. Поэтому решили поискать в соседнем Талапе, который значительно крупнее, но оказалось не все так просто. С главной дороги магазинов так же не было видно, решили поинтересоваться у местных, остановились возле двух пацанят лет 10. Оказалось, что мы с подругой говорим на казахском лучше чем они на русском. Толком ничего от них не добившись решили расспросить у ребят нашего возраста, хотя и они на русском говорили с большим трудом, дорогу к магазину найти все таки получилось. А вот в магазине казашка лет сорока говорила абсолютно без акцента. Ту же самую картину я наблюдал примерно на расстоянии 250 км от Алматы, только в восточную сторону. Молодежь русского языка не знает, похоже что ей его просто не с кем на нем говорить, в отличии от старшего поколения жившего при Союзе.

Вторжение коканцев в Алатауский округ в 1860 году. Часть 4


начало

Позволяю себе сделать отступление от предмета настоящего очерка и коснусь взгляда, вкрадывающегося, в настоящее время, в суждения о методе и приемах ведения войны со среднеазиатцами. Не указывая на личности, скажу только, что взгляд этот хотя и оправдывается постоянными успехами, но может извратить понятия о правилах, выработанных теорией военного искусства, следовательно и не даст прочного залога в будущем, при каком-либо серьезном столкновении России, в опытности и верности военного взгляда офицеров, делавших походы в Средней Азии, если им придется играть самостоятельную роль и взвешивать шансы на успех в борьбе с более серьезным противником. Мы привыкаем идти на пролом с тем, что у нас есть под рукой, не задумываясь над вопросом: как выгоднее подготовить обстановку столкновения — группировкой, например, предварительной войск, насколько она возможна при скудной вообще числительности войск, и правильным употреблением в бою каждого рода оружия, сообразно его назначения. Все подобные соображения заменяются безотчетным духом рыцарства и полнейшего презрения к противнику.

[читать далее]

Наши войны с азиатцами должны быть практической школой для наших офицеров, и если изучение больших войн необходимо для каждого военного, то указание на возможность ошибок, хотя бы в азиатской войне, показывает, что если применение правил военного искусства видоизменяется согласно местных условий и привычек, усвоенных нашими противниками, то военные афоризмы неизменны. За пренебрежение к ним начальники платятся в войне европейской, а в войне азиатской могут поплатиться за то же. При теперешнем ничтожном вооружении нашего неприятеля, дробление сил и забвение тактических требований неопасно; но условия могут измениться. Неприятель присмотрится к нашему образу ведения войны, а человек способный, хотя бы и в белой чалме, разгадает те нехитрые истины, которые даются всякому, обладающему проницательностью и энергией. Мы сроднились, из вековечного опыта, с убеждением, что чем смелее идти на азиатца, тем скорее он побежит; но зато и азиатец понимает, что чем менее стоит против него русских, тем бешенее может он лезть. Зачем же образом наших действий вводить неприятеля в искушение и давать широкий ход случаю? Ранее я указывал на редкие, хотя и горькие для нас опыты подобной отважности; но здесь повторю только, что начальник, где бы ни служил, и против какой бы дряни ни действовал, не должен забывать стратегических истин, точно так же как и войска не должны пренебрегать тактическими указаниями. Тридцать раз пройдет, на тридцать первый может достаться.

Люди, послужившие в Средней Азии, часто указывают на то, что среднеазиатская война такова, что к ней не всегда применимы начала, выработанные из опыта европейских войн. Не думаю, чтобы это было совершенно верно. Для победы мы должны иметь наибольшие шансы на успех в наших руках и идти к тому, чтобы победа была возможно полной. Успех в наших схватках, в Средней Азии, почти всегда заранее обеспечен; но надобно, чтобы этот успех имел истинную, а не призрачную важность. Положим, что среднеазиатцы таковы, что на скопище в несколько тысяч не страшно идти с одной ротой. Но если одна рота одержит верх над подобным скопищем, то две разобьют его, три разгромят совершенно, а при четырех не уйдет из него ни одного человека. Нечего гоняться за эффектом несоразмерности сил при одержанной победе; надобно ловить хотя не столь громкое, но более существенное во всякой войне. В виду достижения возможно полных результатов, следует перед боем избегать дробления своих войск, т.е. поступать совершенно так же, как поступили бы мы и в европейской войне.

То же самое можно сказать о соблюдении тактических условий в среднеазиатской войне. Пехота, сохранившая свои патроны для пальбы с близкого расстояния, нанесет неприятелю больший вред, чем та же пехота, оставшаяся без патронов и действующая одними штыками. При нынешних прекрасных орудиях в артиллерии, нечего и думать открывать огонь с предельного расстояния по неприятелю в Средней Азии; надобно стрелять тогда, когда каждый снаряд наверняка попадет в толпы. Конница, пущенная довершать победу, точно также более и скорее изрубит и захватит бегущих, чем употребленная в начале дела. Взвешивая все эти доводы, придем и здесь, следовательно, к заключению, что правильное применение веками выработанных тактических указаний последствия обыкновенно верной победы разовьет до возможных пределов и увеличит потери неприятеля в несколько раз, т.е. приведет к результатам таким же, как бы и в европейской войне.

Полевые сражения с среднеазиатцами тем разнятся от бывших сражений наших с турками, до переформирования последних в регулярные войска, что турки, отличаясь одушевлением, имея оружие не уступавшее нашему, и массу отличной кавалерии, действовали в начале боя натиском, обрушиваясь всей массой на нас. Лишь только кризис ослабевал (буквально «кризис», потому что обыкновенно натиск бывал ужасен), следовало тотчас же идти вперед, не давая туркам опомниться от минутного ошаления. Инстинкт самосохранения заставлял броситься на врага немедленно. В полевых делах в Средней Азии, противник наш, напротив, действует обыкновенно вяло и плохо вооружен, так что отрядный начальник может сохранить полное хладнокровие и распоряжаться в деле, как на одностороннем маневре или на учение с боевыми патронами. Мы же, кажется, желаем провести тот взгляд, что надо действовать натиском, по-турецки, и, разумеется, наткнувшись на стойкого и хорошо вооруженного противника, можем испытать тот же психический процесс — ошалеем. Правда, мы сражаемся в силах более несоразмерных в Средней Азии, чем когда-то сражались против турок, и идем иногда в пропорции 1:25, тогда как на турок только раз шли 1:9. Но сражения с последними, по большой части, начинались натиском с их стороны, а в сражениях в Средней Азии мы чаще предоставляем себе начинать и вести бой; следовательно, вопрос о несоразмерной оценке нравственного духа противника не может служить подтверждением того, что следует держаться исключительно прежнего турецкого образа действий. Недавний собственный опыт, где представлялась полная возможность всмотреться в ход полевых сражений с среднеазиатскими ополчениями, наглядно убедил меня в качествах этих ополчений. Это вялые толпы, напоминающие более театральных статистов, чем действительных воинов. Отрядному начальнику остается только маневрировать против них как на учении.

                                                                            ______

Дождавшись патронов, отряд пошел опять на Узун-Агач в сумерки, и прибыл туда в глухую ночь. Очевидцы рассказывают, что усталость войск была чрезмерна: люди падали сонные, как только задерживалась, колонна; но бодрость не оставляла наши выносливые войска. Только тронутся опять — и, сонные, поднимаются и догоняют колонну. После полуночи отряд уже бивуакировал на Узун-Агаче, выдержав 21-го октября восьми-часовое дело и пройдя в целый день 44 версты.

Перед Кастеком все было спокойно. 20-го октября, тотчас после отбытия отрядного начальника, партия киргизов прогарцевала с гиком под стенами укрепления, причем был ранен нами свой же казак, а в ночь на 21-е, два киргиза, Нюсюп Куйтебеков и Кюйлебай, привезли запоздавший рапорт Соболева о том, что он окружен. В лагере коканцев было полное спокойствие.

21-го октября, вечером, у Канаат-Ша происходило совещание. Нерешительный предводитель, испуганный громадной потерей в битве, не знал на что решиться, хотя на словах и настаивал на вторичной атаке русских. Рустембек и Шааман-ходжа высказались против этого; последний объявил, что уведет своих ташкентцев назад. Вследствие подобных заявлений, решено было окончить поход и потянуться за реку Чу, домой. Канаат-Ша, объявив, что позднее время года, недостаток продовольствия и совершенная заморенность лошадей не позволяют продолжать похода, 22-го октября начал отступление с Кара-Кастека к Сарымсаку, и, не останавливаясь, шел назад за реку Чу, куда потянулся из Джирин-Айгыра оставленный в лагере отряд с пушками. Отступление совершалось, впрочем, медленно; раненые сильно задерживали движение, особенно при подъеме на курдайский перевал. На привалах хоронили умерших из числа раненых, страдавших от ночных холодов. За рекой Чу ополчение стало расходиться и возвратилось по домам: кто в попутные города, кто в Ташкент, кто в ханство Коканское. За свой неудачный поход Канаат-Ша не лишился расположения хана; напротив, впоследствии, он получил какое-то повышение и был убит в войне Кокана с Бухарой.

На пути к Узун-Агачу, 21-го октября, вечером, наш отряд не встретил неприятеля. На рассвете 22-го, есаул Бутаков, отправленный рекогносцировать позицию коканцев, на которой они выдержали бой накануне, привез известие, что вся долина речки и окружающие ее возвышенности очищены неприятелем. С высот же видны были облака пыли. Неприятель удалялся, казалось, к Сарамсаку. Майору Экебладу предписано было в тот же день произвести с кавалерией рекогносцировку к коканскому становищу.

В деле 21-го октября, оставшемся в памяти жителей Заилийского края, под названием «узун-агачского», хотя правильнее называть его кара-кастекским, отряд наш, состоявший из 800 человек с 6-ю орудиями, отбросил скопище из 19,000 коканцев и киргизов с 2 орудиями, которые, впрочем, в дело введены не были. Потеря наша состояла из двух убитых нижних чинов; ранено и контужено два офицера (подполковник Колпаковский и подпоручик Сярковский) и 30 нижних чинов. Коканцы и их союзники лишились 400 человек убитыми и до 600 раненых; Многие из этих несчастных умерли во время сильных ночных холодов, при возвращении войск за реку Чу. В руках наших осталось несколько мелких трофеев: 150 ружей разного образца, сабли, пики и один значок. Коканские начальники вели себя в деле храбро. Шесть пятисотников (пансатов) и десять сотников (джус-баши) легли на поле битвы.

                                                                               ______

В тылу действующего отряда, во время действий между Кастеком и Узун-Агачем, происходило сильное беспокойство. Ближайший к месту битвы Каскеленский выселок был перетревожен появлением вблизи киргизской шайки. Населением овладела паника. — «К вашему благородию», писал станичный начальник, 21-го октября, в укрепление Верное, «прошу вас пришлите поскорее орудию или казаков с полевыми патронами или солдат». А начальник пикета очутился еще более в затруднительном положении, когда казаки укрылись в укрепление Верное.

В Верном, по валам, расставляли редкую пехотную цепь и ждали нападения. Записка с Каскелена о нападении встревожила население еще более. Горное орудие, взятое из склада, с прикрытием из 60 человек, было поспешно отправлено к Каскелену, на выручку. Мелкие шайки бродили вокруг станиц, но дороги еще не были отрезаны. Кому нужно было выехать, те успели выбраться.

Так командир 2-й бригады 24-й пехотной дивизии, генерал-майор Масловский, находившийся по делам службы в Верном, беспрепятственно доехал до Копала (370 верст), где 25-го числа (как сообщал командир 4-й казачьей бригады, в отзыве Алатавскому окружному начальнику от 26-го октября № 1214), «при общем собрании начальствующих лиц и чиновника особых поручений майора Подревского, предъявил, что он находит положение Заилийского края очень опасным, по случаю готовящегося нападения ташкентцев и черных киргизов».

Вследствие этого заявления, командующий войсками в Копальском округе, полковник Казачинин, думал уже двинуть сколько можно было собрать войск на реку Или, но удаление коканцев сделало помощь эту излишней.

За станицами запылало сено, подожженное бродившими киргизами... население начало готовиться к атаке со стороны киргизов. Дети и женщины высыпали на улицы, люди стали к орудиям, несколько казаков и лавочников русских проскакали за ворота, по направлению к пожару; старый сибирский казак Деев мчался за ними, потрясая пикой и крича народу: «благословляйте, православные!»

К вечеру казаки и лавочники вернулись в Верное, рассказывая разные ужасы и передавая про свои подвиги; вернулся и казак Деев, ездивший дозором кругом станицы, а затем прибыл влиятельный султан Тезек Нуралиев. Тезек, которого в обыкновенных поездках и выездках сопровождало всегда более сотни человек свиты, и который имел полную возможность собрать с волостей тысячу человек конных, «из преданности к правительству, на отражение бунтовщиков», привел с собою двадцать киргизов. Султан Джангазы Сюков, где-то притаясь в окрестностях Верного, выжидал куда подует ветер.

В ночь на 23-е октября привезли раненых и пришло требование начальника округа выслать на Каскелен патроны, заряды и спирту для отряда. Поселение узнало о победе русских и отдохнуло.

24-го октября, подполковник Колпаковский, приказав перевести часть отряда к Каскелену и убедившись, что главные неприятельские силы отступают, прибыл в укрепление Верное. Султан Джангазы Сюков и еще несколько киргизов, выдававших себя за друзей русских, явились к нему с поздравлениями и с предложением услуг. Прием был суровый. Для проверки новых слухов, что коканские скопища продолжают оставаться у Сарамсака, где поджидают нового подкрепления, в действующий наш отряд был отправлен султан Тезек, начавший угождать нам очень усердно. Подполковнику Шайтанову, оставшемуся за начальника отряда, приказано выступить с Каскелена навстречу неприятелю, при первом его приближении, а майору Экебладу подтверждено приказание, отданное ему 22-го октября: произвести рекогносцировку к месту расположения коканского лагеря до битвы с нами. 24-го октября, сотенный командир, остававшийся для прикрытия наших сообщений на Заилийском пикете, донес, что «пикет находится в благополучии»: 26-го октября лазутчики-киргизы принесли положительные известия, что неприятель отступает, и прапорщик линейного № 8-го батальона Снессорев был отправлен в Омск, к корпусному командиру, с донесением об отражении неприятеля. 27-го числа не осталось никакого сомнения, что коканские войска ушли совершенно; Шайтанову было послано приказание привести отряд в укрепление Верное. Мелкое брожение киргизов вокруг наших поселений еще продолжалось после того, но перечисление принятых с нашей стороны мер, для прекращения одиночных разбоев, не представляет общего интереса. Укажу только, в виду его характеристичности, приказ начальника округа по казачьему населению, после отступления коканцев, от 15-го ноября:

«Последние обстоятельства, сопровождавшиеся нашествием к нам 40,000 коканцев, возмутивших против нас большое число киргизов и имевших намерение завоевать все наши заилийские поселения, доказали, что нам, как было прежде, нельзя жить спустя рукава и полагаться на авось или на то, что мы находимся вне всякой опасности; но надо быть готовыми, во всякое время, для отражения неприятеля и для защиты своих поселений». После такого вступления предписывается: «внушить жителям, что, в случае нового вторжения неприятеля, они не должны надеяться, что регулярные войска придут защищать их. Войск этих так мало здесь, что все они будут выведены для полевого действия, станицы же должны быть обороняемы собственными средствами». Затем приказывалось: 1) Обучать новых казаков обращению с оружием и стрельбе. 2) Всех здоровых мужчин, достигших 16-ти лет, разделить на команды, но сто двадцать человек, с выбранными из них же ефрейторами и урядниками и определить для каждой команды сборный пункт. 3) Ночью не выходить из станиц, потому что большая часть жителей уезжает в поле или в лес не только по одиночке, но даже и без оружия. Ездят даже одни женщины. 4) Не растаскивать рогаток, замыкающих выходы из улиц; рогатки непременно сколотить, чтобы они, по произволу каждого не могли быть раздвигаемы, и затем подтвердить жителям, что если, после настоящего подтверждения, осмелится кто нарушить это приказание, то виновный не только как ослушник распоряжений правительства, но как изменник, решившийся противодействовать принимаемым против неприятеля военным мерам, для примера будет предан военному суду».

                                                                              ______

Настоящий очерк составлен по подлинным данным и дополнен рассказами очевидцев и ни в чем не уклоняется от строгой передачи фактов. Кроме того, для разъяснения некоторых недоразумений, я имел возможность пользоваться указаниями главного действующего лица узун-агачских событий. Описание дел 19-го, 20-го и 21-го октября проверено на самом поле сражения, при наброске приложенного к описанию очерка местности. Нашествие коканцев в 1860 году до сих пор свежо сохранилось в памяти жителей и составляет для Заилийского края местную эпопею, в роде, например, воспоминаний о кавказском генерале Слепцове, в поселениях бывшего 1-го Сунженского полка на Кавказе. Пройдет несколько лет и событиям у Кастека будет придан легендарный оттенок, так что довольно заметный эпизод из начальных завоеваний наших в Средней Азии исказится для истории. Сколько мне помнится, в течение одиннадцати лет, миновавших со времени этого события, кроме коротеньких официальных сообщений о сражении, да гравюрки приложенной к «Памятной Книжке», не помню за какой именно год, изображающей узун-агачское дело, печать наша упорно молчала о вторжении коканцев в 1860 году в Алатавский Округ; ограничиваясь одними отрывочными фразами о нем, она не касалась самого описания. Не затрагивая ничьей славы, сошлюсь только на лично мною слышанный отзыв старых средне-азиатских служак, что, во всю войну нашу в Средней Азии, участь наших будущих успехов и сохранение пожатых уже плодов ставились два раза на карту: под Кара-Кастеком в 1860 году и на штурме Ташкента в 1865 году. В первом случае — силою обстоятельств, во втором отважностью генерала Черняева.

Несмотря на всю боевую несостоятельность коканского скопища, измена киргизов и общая тревога населения распространили почти панический страх; утомленные войска наши, имея, к утру 22-го октября, половинное количество патронов, взяв весь запас находившийся в Кастеке, если бы были атакованы вторично Канаат-Ша у Узун-Агача, разумеется выдержали бы нападение, но исход боя был бы нерешителен, предполагая, что он велся бы так, как и 21-го числа. Для пополнения патронов нам пришлось бы отступить к Каскелену. Отступление русских было бы провозглашено победой, весть о которой возмутила бы против нас всю степь киргизов Большой Орды, а с общим восстанием решилась бы и участь водворявшихся заилийских поселений. Эти поселения, как достаточно ясно из описания, не были годны к самостоятельной обороне и могли быть вырезаны одними киргизами, с участием только части коканских сил, пока другая часть занимала бы русский отряд. Разграбление станиц, увод жителей в неволю были бы страшным событием для вновь заселенного края. От всех этих страшных последствий край был избавлен делом 21-го октября. Коканцы не понесли в нем решительного поражения, строго говоря даже не были разбиты; но воинский жар их остыл, а испытанные сильные потери их отвадили, «проучили», сделали то, что они не решились на второе нападение, а, отступлением своим, признали себя побежденными. Благоприятный случай для вторжения в Заилийский край не представился более коканцам. Напротив, завоевания наши 1864 года заставили их думать о собственной безопасности, а постоянные удачи нашего оружия привели к настоящему порядку дел в Средней Азии. Дело под Узун-Агачем спасло будущность наших русских поселений за рекою Или и облегчило возможность будущих успехов, потому что первый удар был направлен, как известно, полковником Черняевым из Верного на Аулиэта. В этом отношении, за подполковником Колпаковским и его отрядом остается заслуга, которую будет помнить всегда нынешняя Семиреченская Область.

Узун-агачские деятели не остались без наград. На реляции корпусного командира, о деле 21-го числа, Государь Император изволил написать:

«Славное дело. Подполковника Колпаковского произвести в полковники и дать св. Георгия 4-й степени. Об отличившихся войти с представлением и всем штаб и обер-офицерам объявить благоволение в приказе, а нижним чинам дать по одному рублю серебром на человека. Знаки отличия военного ордена выслать генералу Гасфорту, согласно его желанию».

За дело 21-го октября на каждую роту было дано по четыре знака отличия военного ордена; на каждую сотню по три и на каждый взвод артиллерии по два. Все регулярные части войск, дравшиеся в этот день, то есть три роты, дивизион конной артиллерии и четвертый взвод сибирской пешей батареи, получили на попахи знаки с надписью «за отличие в 1860 году».

Из офицеров, за дела 19-го, 20-го и 21-го октября, поручик Вроченский переведен тем же чином в гвардейскую артиллерию; подпоручик Курковский награжден следующим чином; штабс-капитан Обух получил золотую саблю; есаул Бутаков, поручик Соболев и хорунжий Ростовцев орден св. Владимира 4-й степени с мечами; Сярковский, Шанявский и есаул Усов орден св. Анны 3-й степени с мечами; подполковник Шайтанов орден св. Станислава 2-й степени с мечами; киргиз КоджегулБайсеркин тот же орден 3-й степени с бантом; киргизу капитану АблесАблиеву дана на шею золотая медаль на георгиевской ленте; сотнику Жеребятьеву выдано 200 рублей серебром награды; фейерверкер Дудинский произведен в прапорщики в линейный батальон; фельдфебель Штинев попал в общий список нижних чинов, награжденных знаком отличия военного ордена 4-й степени.

П. Пичугин.

г. Верный, 19-го ноября 1871 г.