Category: криминал

О журнале и его авторе

СЕМИРЕЧЬЕ СЕГОДНЯ

ДОРЕВОЛЮЦИОННЫЕ АВТОРЫ О КРАЕ

НАРОДЫ СЕМИРЕЧЕНСКОЙ ОБЛАСТИ

ПРОЧЕЕ

ЛИТЕРАТУРА
[читать]

Доброго времени суток всем читающим! Звать меня Иваном. Проживаю я последние 10 лет в городе Алматы, что находится в юго-восточном Казахстане. Родился и вырос недалеко от этого города, в селах заложенных русскими переселенцами в конце 60-х годов позапрошлого века. Мои предки переселились в Заилийский край в скором времени после его завоевания Россией, так что уроженцем здешних мест являюсь не только я, но и пять колен моих предков. Хоть эта земля до 1917 года и являлся территорией Семиреченского казачьего войска, но мои предки к казакам, на сколько мне известно, никакого отношения не имели, они были крестьянами Воронежской губернии часть из которых после отмены крепостного права переселилась сначала на Алтай, а часть сразу в новоприобретенный Заилийский край. После развала Союза мои родители, в отличии от многих своих знакомых и друзей, не покинули родные места, поэтому я вырос в том же самом месте, что и мои предки, став очевидцем тех изменений которые с краем происходят последние 25 лет. А изменения в нем происходят не малые, вот поэтому я и решил записывать происходящее, если не для стороннего читателя, то хотя-бы для своих потомков, которые, вероятно, тоже будут такими же семиреками как и я.


Вполне возможно, что эти заметки будет интересно почитать и моим землякам уехавшим в 90-е и живущим сейчас по всей России и Германии.

ПУТЕВЫЕ ЗАПИСКИ ЛЕКАРЯ ЗИББЕРШТЕЙНА. От реки Или до гор Согеты.


Шестой переход 23 июля от речки Баситамак до ключа Казан-Куш Чоке 18 верст.

От речки Баситамак дорога начально идет ровная и мягкая, но после, неприметно поднимаясь на возвышенность, ведет в гору так, что под конец к самому ключу Казан-Куш Чоке должно перейти два довольно возвышенные хребта, нимало, однако же, не затруднительные для караванного ходу, впрочем, на всей дороге есть хорошие корма и сады. На пространстве оной кочует большая часть волости Джалаирской, которую султан сюк Аблайханов хотя называет подчиненною себе, но ею отдельно управляет бий Карымбай, человек с довольно хорошими склонностями, имеет умное суждение в делах и от того у киргиз в лучшем уважении, подвластные ему живут спокойно и безобидно для наших караванов.
[Spoiler (click to open)]
Седьмой переход 23 же июля от Казан-Куш Чоке до урочища Бешчатер 37 верст.

Дорога от ключа Казан-Куш-Чоке идет влево вниз по течению того ключа, а потом пролегает чрез большой пояс гор Чалтыке и ущелину Туз-асу к правому берегу реки Или до урочища Бешчатер. Путь на сем переходе для караванов по причине лежащих на оном больших каменистых гор есть труднейший, тем более, что на нем нет ни трав, ни воды. Его можно бы было обходить другим проходом, который протягивается ниже чрез горы Якши-Атын-Эмель и почитается гораздо способнее, но караваны там не имеют своего направления потому, что ручьи, во множестве выпадающие из гор, весьма часто и внезапно наводняют дорогу.

Описание переправы и последствий зла, на оной происходящего.

Против самого урочища Бейчатер находится переправа через реку Илю. Чтобы дать ясное понятие о сей переправе, я почитаю нужным войти в подробное описание местного здесь положения: река Иля имеет с приходу отсюда, т. е. с правой руки по ея течению крутые, а на противоположной стороне песчаные берега, заросшие джигдою и большим тальником так, что в одном только этом месте дают они свободную переправу, на которой находятся два дурные порома; водотечение в реке самое стремительное, и глубина во всех местах довольно большая. С сего то места все караваны начинают уже терпеть то бедствие, которое под конец лишает их иногда и всего приобретения. Быв очевидцем зла, там происходящего, и с чувствительностию принимая участие в раззорении здесь торговцев, я беспристрастно скажу, что Большой Орды султан Аблай Адилев есть главнейший член в обществе киргизских грабителей; ему споспешествуют в грабеже наиболее прочих брат его, третий сын покойного султана Адиля Аблайханова, султан Иргалы Адилев, бывший в С.-Петербурге и награжденный уже милостями нашего монарха. Свойства сих первостепенных угнетателей торговли я опишу в своем месте с другими их братьями, а здесь покажу только о той грабительской пошлине, которую взимают сии султаны с караванов и выведу на глаза те постыдные обороты их, коими они нагло и непростительно, алкая корысти, на первом почти шагу от реки Каратал не только поедают отрасли, но истачивают и самый корень торговой промышленности. Все сие происходит следующим образом:
Каждый караван, дойдя до аулов султанов Адилевых, лишается уже свободного ходу и торга, который он не прежде там начинает, как по заплате той пошлины, какую захотят наложить на него сами султаны. Сей сбор не избавляет однако же караванов от другого побора, чинимого при переправе чрез реку Илю: тут должно заплатить снова с каждых 50 переправленных баранов одного барана, с 50 лошадей одну лошадь, с каждого верблюда 10 руб. и со всякого человека по одной мерлушке. Обе сии пошлины установлены самим султаном Куланом, но они не всегда исполняются. Достойный сего сотрудник в грабежах султан Иргалы мало смотрит на тягостное сие уложение, он сам рассматривает все караванные товары и, назначая свою цену, налагает уже сообразно сей последней такую пошлину, что торговцы, нередко лишаясь принесенного от торговли прибытка, истощают уже и тот самый капитал, который при оборотах коммерции должен был остаться целым, если бы непомерный сей налог не отнимал его приобретений. Нарочно оставаясь от отряда с двумя казаками на переправе сей, я сам был свидетелем того алчного побора, с торговых татар и ташкенцов не подданных российскому скипетру, а потому говоря о них с откровенностью, не умолчу также и о том, что бывшие при отряде с караваном семипалатинского купца Попова приказчики татарин Фозикий, Токжатулла и Нассыр Мулла избавились непомерной сей пошлины по одним только нашим внушениям и заплатили оную безобидно для себя и киргизских перевозчиков.
После сего явного грабежа, прикрытого еще честным именем пошлинного сбора, следует другой, столько же наглой, сколько и злостный в своем роде, ибо происходит от тайных ухищрений и потому у киргиз почитается маловажным, т. е. барантой или простым воровством, — он состоит в том, что  киргизы ведения султана Аблая Адилева, кочующие за рекою Илею, быв научаемы самими их родоначальниками, не опасаясь уже никакого наказания, крадут из караванов скота во время переправы и после оной. Отважной сей краже способствуют скрытные берега реки Или и самое малое число караванных служителей, ибо самый большой караван имеет их не более 15 человек. На сем самом недостатке людей султаны основывая свое оправдание, укрывают воров и отказывают просителям. Здесь самовластие родоначальников киргизских, не быв никогда и никем преследуемо, до такой степени достигло, что они, не разбирая уже прав чужеземцев, по своему произволу наказывают их телесно.
Показав начало того преткновения, на коем должны торговцы терять всю свою охоту к распространению торговых связей с Кошкаром, Каконом и прочими городами Азии, я в своем месте объясню и другие, столько же важные на пути сем препятствия, теперь же приступлю к качествам и поведению султанов Адилевых и их подчиненных киргиз.
Султаны: Аблай, или по киргизскому названию Кулан во всех отношениях жизни может заменить простолюдимого, а не султана, одним словом, он так закостенел в невежестве, что ни в словах, ни в поступках, ни в самых чертах его лица не найдешь ни одного оттенка добрых качеств и важности султана. Его занятия в отношении дел собственных и частных происходят только в грабеже караванов и в барантах с своими соседями. Имея у себя более других отважных злодеев, он весьма гордо мечтает о своем владении и о самом себе, за что ненавидим уже и многими своими соотчичами, но уважается ими только из боязни, которая проистекает от того, что султан Кулан, жертвуя сам рабски китайскому правительству, почтен от бугдыхана за сию приверженность важным достоинством и поставлен так сказать главою над всеми прочими султанами, платящими ему обыкновенную подать лошадьми. Следуя сему достоинству в собрании подати, Кулан участвует, как старший в Орде и как первостепенный член, поставленный от китайского государства. В августе месяце каждого года из города Кульджи выходят во владения киргизские отряды китайцев, называемые алымча; они на первых караулах делятся на три части, одна идет к урочищу Семирек, другая в волость Найманскую, а третья, самая большая и вместе почетная,  отправляется к Кулану, куда после собираются и две первые части. Вот все важное достоинство, коим султан Кулан берет преимущество над султанами Юсунских волостей. А какую имеет власть над ними китайское правительство и что наиболее действует на умы сего народа, о том впоследствии я не оставлю без предварения.
Галлий, 2-й сын покойного Адиля Аблайханова, из всех братьев Кулана есть наилучший. Он имеет довольно хороший ум и одарен добрыми качествами души, его поведение выхваляется самими торговцами, которым он много помогает и защищает от обид и притеснений, которыми тяготятся они в общем их владении. Можно признательно сказать, что сей султан показал бы хорошие примеры усердия своего к державе Российской, но состоя во власти брата и следуя коренному обыкновению киргизскому, не смеет явно противиться намерениям и поступкам своих братьев.
После сих султанов берет верх над всеми другими братьями Адилевыми, брат же султана султан Иргалы, его поведение уже описано, и здесь я дополню только то, что сей хитрый и пронырливый султан весьма много действует на ум безрассудного Кулана, он под предлогом его приказаний причиняет величайший вред караванам.
Далее за ними следуют султаны Мамырхан, Тюлек, Таук Тынала и Сейльхан, о которых я не почитаю нужным распространяться, ибо первые два известны уже из вышеописанного, а последние все есть не что иное, как прямые сотрудники Кулана и верные бичи торговой промышленности. На сем самом поведении султанов основали свою жизнь и подвластные им киргизы. Считая известные их роды в ведении султанов Адилевых, найдется 15 волостей и именно: Чамыр, Джанис, Сынким, Бот-пай, Кошкаран, Истекурек, Куралаш, которые все именуются по роду дулатами. За ними следуют: Атбаны Сыгас-Сары, Атбучуны, Льджаны, Кунгыр, Бурыки, Кызыль-Бурыки, Акштыки и Коралкштыки, в коих почитается до 60000 всадников, но все они одинаково пускаются на грабежи купцов и на разорение своих соседей.
Говоря с откровенности о Большой орде, я признательно скажу, что волости Суанкская, Чапрастинская и Джалаирская, кочующие на правой стороне реки Или и состоящие в ведении других султанов, живут мирно и спокойно; но волости султана  Кулана, который есть главный над всеми братьями повелитель, имеющие кочевья за Илею, грубы, наглы и неприязненны, коренная их привычка к грабежам делает их дикими, и сокровенное место реки образует из них самых жестоких разбойников. Приложу на таковое мое заключение доказательство, которого не могу скрыть из благодарности к осторожным казачьим воинам. Оно состоит в следующем:

Набег на отрядный табун киргизских барантовщиков.

В ночь с 23 на 24-е число, отряд, достигнувши до берегов реки Или, расположился на ночлег в урочище Башчатер и отпустил лошадей для пастьбы на травы, у самого почти лагеря находящиеся. Строгой военной порядок, соблюдаемый начальником нашего отряда хорунжим Нюхаловым, на всяком шагу нашего движения, здесь в темное ночное время и в таком месте грабежей, о коем мы много уже имели понятия, был наиболее усугублен, и число караульных при табуне нарочито увеличено; но несмотря на сию осторожную стражу казаков, киргизы внезапным набегом на табун из закрытых берегов реки Или, успели бы угнать 4-х наших лошадей, если бы хотя немного усыпилась бодрость караула. Но как бдительность сего последнего была ревностна, то наглецы сии при первом их порыве в табун были пойманы и на другой день по согласию киргиз, кочующих около Или, быв в виду их наказаны нагайками и отданы в аулы. После сего, кажется, могли бы люди сии несколько опасаться русского отряда, который еще был вместе с ними, но окоренелые сии грабители, в глазах наших схватив трех лошадей у киргиз Джалаирской волости, бывших там у своих знакомых, бросились с ними в реку Илю и после скрылись в берегах оной от преследовавших за ними казаков.

24 и 25 июля между переправою был раздых, а 26 числа следовал восьмой переход от урочища Бешчатер до речки Чалек 20 верст.

Дорога от урочища Башчатер, переправясь чрез реку Илю, идет вверх по течению оной до левого берега малой речки Чалек, которая падает в Илю. Места на оной избыточествуют хорошими травами и хлебопашеством, чему много способствует упомянутая речка Чалек; а потому не было бы никаких препятствий для караванов, если бы кочующие там киргизы из роду Атбанов и Альджанов ведения султана Кулана не наносили им своих оскорблений и воровства.

Июля 27 девятый переход от речки Чалек до подошвы гор Сюгаты 45 верст.

От речки Чалек дорога идет тоже вверх по течению реки Или до самой подошвы гор Сюгаты, на ней до половины караваны могут находить все нужное с избытком; ибо тут пролегает место ровное с изобильными кормами, но далее, приближаясь к горам, дорога делается каменистою с большим булыжником, а травы и воды становятся гораздо беднее, отчего путь в здешнем месте имеет трудность для проходу; а к тому еще много беспокоят кочующие на нем киргизы кызыл-бурыки, и частью алджаны, которые, считаясь во власти Кулана, управляются отдельно биями, столько же дерзкими в грабежах, сколько и самый главный их начальник; они для одного только разорения караванов нарочито кочуют близь дороги.

Китайская казнь

Приводимая ниже статья непосредственно к Семиреченской области отношения не имеет. Она была опубликована в 1898 году, в шестом номере журнала "Исторический вестник" и описывала события происходившие в декабре 1870 года в нынешней столице Монголии. Здесь же она приводиться как повествующая об одном из эпизодов мусульманского восстания в Западном Китае, в приграничной с Семиречьем территории.

[Читать далее]

(Статья эта доставлена нам Николаем Александровичем фон-Фохтом при следующем письме: «Покойный брат мой, служивший в конце 60-х и начале 70-х годов чиновником особых поручений при генерал-губернаторе Восточной Сибири, М. С. Корсакове, незадолго перед своей кончиной, передал мне различные бумаги, между которыми я нашел препровождаемое при сем интересное описание казни 24-ти человек монгол в Урге», в декабре 1870 г. Описание это составлено, по словам брата, переводчиком, состоявшим при русском консульстве в Маймачине и сопровождавшим брата во время одной из его командировок к границам Китая. К сожалению, фамилия этого переводчика у меня изгладилась из памяти»).


Около двадцатых чисел декабря 1870 года привезли в Ургу 24 человека монгол западного Халхаского аймака Саин-Ноина (Одно из 4-х Халхаских княжеств.), которые во время взятия инсургентами города Улясутая (Главный военный пункт в северной Монголии.) и нападения их на западные Халхаские княжества присоединились к ним и вместе производили грабежи; из них некоторые были шпионами. Когда инсургенты после разорения Улясутая ушли обратно, то эти монголы отстали от них и бродили на родине в Саин-Ноинском аймаке. Монгольский отряд, расположенный ныне в Курене Эрдыни-Цзоо (Где жил первый хутукта.), во время разведки поймал этих несчастных монгол и представил их ургинским правителям — амбаням, которые, находя их виновными в грабеже и других преступлениях, приговорили их к смертной казни и отправили приговор свой в Пекин к богдыхану на утверждение. Вскоре был получен богдыханский указ, которым повелено отрубить всем 24-м человекам головы.

Старший ургинский манчжурский амбань предлагал младшему амбаню Цыцен-хану расстрелять этих монгол на том месте, где ныне расставлены пушки, привезенные из Пекина; но Цыцен-хан на это не согласился, отзываясь тем, что, во-первых, предлагаемое манчшурским амбанем место для казни преступников очень близко к Урге — святым местам, где имеют пребывание хутукта и прочие великие ламы, и, во-вторых, потому, что с этого места видна священная гора «Хан-ола» (царь гор), в виду которой по законам монгол нельзя совершать казней и проливать человеческую кровь. В случае нарушения сего закона, дух, вечно живущий в этой горе, может послать великие бедствия на окрестных жителей. Таким образом Цыцен-хан настоял на том, чтобы казнить преступников за китайским городом Маймаченом на северном склоне горы «Шара-хада», откуда не видна величественная гора «Хан-ола».

Маймачен, торговый город, расположен в 3-х верстах восточнее от Урги, где имеет местопребывание русское консульство. В Урге казнь преступников всегда совершается до рассвета. Однажды два преступника, которые за буйство были приговорены к смертной казни, избавились от нее, благодаря лишь тому случайному обстоятельству, что маймаченский цзаргучей, которому было препоручено исполнение приговора, за темнотою ночи заблудился и прибыл к месту казни, когда уже было совершенно светло.

Вообще в Китае казнят преступников на публичном месте днем, а Урга потому составляет в этом отношении исключение, что представляет ламайский монастырь, в котором постоянно живет до 10 тысяч лам и хутукта — живой представитель Абиды-бурхана. Монголы почитают непристойным производить в этих святых местах казнь днем и крайне недовольны, что маньчжурские власти в недавнее время стали казнить преступников в

Урге. Они твердо убеждены, что такое нарушение народных обычаев было причиною наступления весьма холодных дней, ниспосланных разгневанным духом-хранителем священной горы.

Меня крайне интересовало увидеть картину казни несчастных монгол, и я решился ехать на место, где должна была происходить эта ужасная церемония. В 3 часа утра 4-го февраля я был извещен нашими часовыми, что преступников повезли на телегах с зажженными фонарями к месту казни. Я поспешил за ними, взяв с собой несколько человек из консульства. Когда мы приехали на место, было еще совершенно темно. Преступники были уже здесь и ожидали прибытия двух маньчжурских [846] чиновников. На открытом пространстве была приготовлена монгольская войлочная юрта, в которой для сидения чиновников была поставлена скамейка, покрытая красным бухарским войлоком, а пред ней два столика, с расставленными на них пятью китайскими блюдцами, с китайскими конфетами и плодами; на каждом столике горела коротенькая и толстая красная свечка. Сзади юрты была раскинута палатка, для помещения наемных палачей-китайцев, которые, в числе 10 человек, приняли на себя исполнение казни по 50 лан (50 лан составляют 100 рублей серебряной монетой.) за каждую голову. Палачи эти обыкновенно принадлежат к рабочему классу населения и в праздничные дни принимают на себя роли актеров в театрах. Возле юрты в 3 железных котлах варилось мелко искрошенное мясо с китайской лапшей, а в палатке грелась в двух таких же котлах вода.

Преступников привезли на 12 телегах, запряженных верблюдами, под конвоем 100 человек монгольских солдат, вооруженных фитильными ружьями и пиками с длинными бамбуковыми древками, и 20 человек монгольских чиновников, также вооруженных саблями, весьма древнего образца. Преступники размещались на каждой телеге по два, закованные в кандалы. Как монгольские чиновники, так и солдаты были уже пьяны, что делалось, вероятно, для храбрости. Преступники не вступали в разговор с посторонними, и каждый читал и бормотал тибетские молитвы, отпевая себя и молясь за свою душу; по временам слышалось между ними восклицание «ай гыген» (Гыген — ургинский хутукта.).

Через час после нашего приезда прибыли два маньчжурских чиновника в китайских телегах, весьма похожих на гробницу; оба чиновника были одеты в красные плащи и башлыки. Остановившись у юрты, они вышли из телег, и старший из них обратился к монгольским чиновникам, приветствовавшим его коленопреклонением, с вопросом, все ли преступники на лицо. Получив утвердительный ответ и не заходя в юрту, он отдал приказание, чтобы солдаты расположились по своим местам. Из них десять человек с заряженными ружьями стали у юрты, а остальные построились покоем, оставив по средине довольно большую квадратную площадь. Над дверьми юрты была вывешена красная китайка около 3 аршин длины. Приказав затем угостить преступников, распорядитель с другим чиновником вошли в юрту. Монголы тотчас же понесли к осужденным два котла с супом, а тот монгол, который нес третий котел с мясом, второпях споткнулся и пролил весь суп; кроме того, были принесены несколько фляг китайской водки. Преступники с жадностью набросились на принесенную пищу и особенно не забывали угощать себя водкой; некоторые ели и пили сидя, другие — лежа. В то же время между телегами, в виду преступников, в двух котлах в горячей водой, принесенных из-за палатки палачей, нагревались две железные секиры, длиною около пяти четвертей и шириною вершка полтора, с деревянными коротенькими рукоятками, 4 ножа немного меньших размеров и 2 топора с длинными топорищами. Палачи сидели возле котлов, постоянно подкладывая под них дрова и любуясь своими инструментами, старались их нагреть возможно более, чтобы при совершении казни железо смертоносных орудий не прилипало к человеческому телу (Так как казнь происходила зимою.). На всех лицах палачей было заметно выражение крайнего довольства, ибо, кроме непримиримой вражды

к монголам, они получили возможность заработать в самый короткий срок 2.400 рублей серебр. монетой.

Палачи были одеты в красные передники и с колпаками на головах, а у каждого преступника на спине за поясом была воткнута длинная доска с надписью: «По высочайшему повелению подлежащий к смертной казни такой-то».

Затем были привезены 24 клетки, выкрашенные красною краской. Каждая отсеченная голова помещалась в отдельной клетке, с привязанною к ней дощечкой с надписью: «Саин-Ноинского аймака, хошуна такого то князя, такой-то». Отрубленные головы подлежали отсылке на родину казненных, для устрашения народа, а деньги наемным палачам по закону платят родовичи преступников.

Деревянные клетки, в которых выставлялись напоказ головы казненных преступников. Китай 1872-75. Фотограф Адольф Эразмович Боярский.

Окончив кормление осужденных, монгольские чиновники доложили об этом маньчжурским и получили приказание приступить к казни.

Все телеги были поставлены в одну прямую линию, а палачи начали привязывать к ним преступников, положив их поперек телег, каждого головой к колесу так, чтобы шея преступника приходилась на ободе колеса. Сорвав с несчастных шапки, палачи оставили их в тех костюмах, в которых они были привезены. Преступники в это время были совершенно пьяны, ничего не говорили и безропотно покорялись своей участи. Через несколько мгновений палачи засуетились, блеснул топор, и первая голова, отделившись от туловища, покатилась на холодную землю... Я ушел в юрту, чтобы избавиться от столь ужасного зрелища. Маньчжурские чиновники сидели на скамейке рядом, соблюдая между собою старшинство. Столики с разными яствами и свечами, о которых я упомянул выше, были теперь поставлены у самого входа в юрту, что, вероятно, означало жертвоприношение какому-нибудь богу войны или другому невидимому покровителю Китая. Других священных обрядов при этом не исполнялось; конфирмация преступникам была прочитана еще накануне казни в тюрьме.

Рубка голов продолжалась с четверть часа, причем палачи кричали, шумели и производили какой-то шипящий звук: жа-жа-жа и уо-уо-уо и т. п. Крика преступников не было слышно, ибо они были так плотно привязаны, что не могли кричать.

Чиновники, исполнители этой казнит, ни разу не подходили к преступникам и не осмотрели их, так что вместо виновных могли быть казнены другие, если бы того захотели монголы или требовали какие либо обстоятельства. Я, между прочим, спросил их шутя: «отчего они лично не осмотрели преступников, быть может, их подменили дорогой другими?» Чиновники ответили мне, что подлог невозможен, а смотреть их они боятся.

Страх их был понятен, потому что распорядители были старшие секретари амбанского ямуня, люди письменные и мирные. Наш разговор был прерван вошедшим монгольским чиновником, который, преклонив колено пред жертвоприношением и маньчжурскими чиновниками, произнес: «отрублены 23-м преступникам головы». В тот же момент два монгола, стоявшие по сторонам жертвоприношения, швырнули столики с яствами в блюдцах и горевшие свечи. Когда же все вышли из юрты, 10 солдат дали залп из ружей, что означало исполнение богдыханского веления.

Палачи, окончив свое дело, возвращались в палатку с обрызганными кровью лицами и руками; они разговаривали между собою шутливым тоном и смеялись. Я пошел к обезглавленным трупам, из которых ручьями струилась свежая кровь и шел теплый пар; головы лежали на земле с совершенно побелевшими лицами и закрытыми глазами.

Мне после рассказывали наши русские, которые ездили вместе со мной, что секиры и топоры палачей ступились после отсечения нескольких голов, и что потом не могли отрубить головы с двух и трех ударов, так что последние несчастные должны были вынести до 10 ударов.

Толкаясь между монголами и возвращаясь к саням своим, я спросил одного монгольского чиновника: «отчего 23-м преступникам отрублены головы, а 24-го пощадили?» Он ответил мне, что у них есть иногда обыкновение прощать одному из преступников, поэтому одного увели к маньчжурским чиновникам просить прощения. Но, увы, ему не прощено и приказано отрубить голову. Несчастного снова повлекли к месту бойни. Он горько заливался слезами и умолял палачей не рубить ему головы. Но все было напрасно. Его положили на телегу к двум обезглавленным трупам и привязали головою к колесу. Палач с каким-то ожесточением начал наносить удары топором по шее. Преступник, не издавая звука, только страшными конвульсиями давал знать о теплящейся еще искре жизни в его существе. Но прекратились и эти предсмертные движения, и с девятым ударом отлетела последняя 24-я голова.



После казни. источник

Этим окончилась казнь. Монголы вдруг засуетились, стали развязывать трупы и разбрасывать их на все четыре стороны, а отрубленные головы запирать в клетки для отсылки на родину казненных.

Через несколько минут я покинул это страшное и позорное зрелище. Любопытство мое было удовлетворено, но и оставило тяжелое, неизгладимое впечатление.