Category: путешествия

О журнале и его авторе

СЕМИРЕЧЬЕ СЕГОДНЯ

ДОРЕВОЛЮЦИОННЫЕ АВТОРЫ О КРАЕ

НАРОДЫ СЕМИРЕЧЕНСКОЙ ОБЛАСТИ

ПРОЧЕЕ

ЛИТЕРАТУРА
[читать]

Доброго времени суток всем читающим! Звать меня Иваном. Проживаю я последние 10 лет в городе Алматы, что находится в юго-восточном Казахстане. Родился и вырос недалеко от этого города, в селах заложенных русскими переселенцами в конце 60-х годов позапрошлого века. Мои предки переселились в Заилийский край в скором времени после его завоевания Россией, так что уроженцем здешних мест являюсь не только я, но и пять колен моих предков. Хоть эта земля до 1917 года и являлся территорией Семиреченского казачьего войска, но мои предки к казакам, на сколько мне известно, никакого отношения не имели, они были крестьянами Воронежской губернии часть из которых после отмены крепостного права переселилась сначала на Алтай, а часть сразу в новоприобретенный Заилийский край. После развала Союза мои родители, в отличии от многих своих знакомых и друзей, не покинули родные места, поэтому я вырос в том же самом месте, что и мои предки, став очевидцем тех изменений которые с краем происходят последние 25 лет. А изменения в нем происходят не малые, вот поэтому я и решил записывать происходящее, если не для стороннего читателя, то хотя-бы для своих потомков, которые, вероятно, тоже будут такими же семиреками как и я.


Вполне возможно, что эти заметки будет интересно почитать и моим землякам уехавшим в 90-е и живущим сейчас по всей России и Германии.

Шипилов. РУССКИЙ ОТРЯД НА КИТАЙСКОЙ ГРАНИЦЕ В 1863 ГОДУ. 3


ПЕРЕХОД ЧЕРЕЗ ЮГОНТАС. — ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА И СТОЛКНОВЕНИЕ С КИТАЙЦАМИ.

Солнце неутомимо исполняло свою весеннюю работу; уже долины покрылись густой, прекрасной травой; листья на деревьях распустились; только шумные, клокочащие речки показывали, что еще много снегу лежит в ущельях, до которых не так то легко добраться теплотворному светилу; снежные же верхушки гор не сдавались слабым майским лучам: они ждали летних жаров, чтобы снова наполнить и заставить сердиться степные ручейки и речки.
4-го мая разъезд казаков уведомил, что проход Югонтас от снега свободен. Отряд сейчас же начал собираться в поход. Джасаулы сдали юрты обратно в киргизские волости. Части озаботились запастись, из коксуйского магазина, месячным провиантом, который на ротные фуры, конечно, уложиться не мог надобно было раскладывать его на артельные телеги, и потому обоз оказался очень тяжелым.
[Spoiler (click to open)]5-го мая, с рассветом, отряд выступил с речки Кок-Тал. Впереди пошел взвод конной артиллерии, имея в прикрытии пятьдесят человек пехоты и десять казаков. Остальные солдаты следовали с обозом, чтобы помогать ему в трудных гористых местах.
После десятиверстной, берегом реки Кок-Тал, ровной и мягкой дороги, нам преградила путь сопка Арал-Тюбе, которая, возвышаясь одиноко, против самого югонтаского прохода, стоит, как бы сторож, у входа в наши киргизские степи.
Речка Кок-Тал, круто поворотив от Арал-Тюбе, как лента извивалась в ущелье, в котором она берет начало, и где образует хотя небольшой, но живописный, водопад, окруженный редким и трудно добываемым, в этих краях, лесом.
Обогнувши сопку Арал-Тюбе, мы перешли речку Терес и нам представился непрерывный ряд гор, одна другой выше и величественнее; местами, на отлогостях их, виднелся лес; кой-где проглядывала кочевая дорожка, по которой нам предстояло перебираться через горы.
Дорога началась каменистая и несколько в гору; большие камни и рытвины не позволяли идти скоро. Мало по малу мы входили в горы. Когда поднялись на первую вершину их, сопка Арал-Тюбе скрылась от наших глаз; вместо нее нас окружили другие, дикие, грозные утесы; внизу, как бы в тисках, сжатые горами, ревели речки, несущие холодную воду, постепенно, с увеличением летних жаров, очищающие горы от снегу и, вместе с тем, постепенно уменьшающиеся в своем объеме, чтобы, в конце лета, иссякнувши, оставить следы своего бурного существования только в нескольких рядах песчаных рытвин и разбросанных камней.
Спустившись с первой вершины горы, мы снова стали подниматься на следующую гору, и затем пошли беспрерывно подъемы и спуски, с мчащимися в котловинах ручейками, да косогоры, с высовывающимися большими камнями.
Конная артиллерия шла довольно быстро и без посторонней помощи; только в самых трудных местах, на каменистых косогорах или на крутых подъемах и спусках, артиллеристы помогали лямками. Но обоз представил немало хлопот; тяжелые телеги и фуры, с большими усилиями и с помощью почти всех солдат, еле-еле тащились по кочевой дороге, считавшейся до тех пор доступной только пешеходу и всаднику.
Кой-как добрались до речки Учь-Куйган, где, измученные в холодных горах, под открытым небом, остановились на ночлег, занявшись тотчас же варкой обеда или ужина — как хотите. Мяса давалось солдатам, благодаря дешевизне его и хозяйственному заготовлению, по фунту на человека, чем и поддерживались силы и, при таких ночлежных удобствах, здоровье выносливых степных солдат.
Утром рано, позавтракавши, мы опять пошли по горам, впрочем уже менее крупным, и наконец выбрались на возвышенное плато, густо-покрытое кустарником вереска. По бокам, горы начали все более и более возвышаться и расходиться. Вдали, на подобие облаков, виднелись горы Усек, уже в китайских владениях. Пройдя по плато восемь верст, мы увидели сопки, поросшие густым лесом; это-то место и носит название «Кишмурун». Здесь отряд должен был стоять лагерем, впредь до приказания.
Выбрав удобную позицию, мы свернули с дороги и расположились на отлогости горы, близ небольшой горной речушки. Здесь мы окончательно были отделены от всего человечества, даже от киргизов, по крайней мере на двадцать пять верст в окружности.
Жизнь началась самая скучная и однообразная. Первое время еще занимались постройкой землянок; солдаты, по обыкновению, устроили себе баню, а потом единственное развлечение было смотреть на хамелеонов, водящихся здесь во множестве, и истреблять змей, да иногда охотиться за уралами. Эта птица похожа на глухаря, живет стаями, на самых вершинах лесистых гор; мясо ее вкусное, но очень твердое, и потому мы первоначально закапывали его, часов на двенадцать, в землю и затем уже варили или жарили.
Изредка мимо нас проходили, возвращавшиеся с зимовок из китайских владений, тезековские киргизы. Там «джют» не свирепствовал, и потому гнались огромнейшие табуны и стада. Киргизы, веселые и счастливые, забыв несносную для них зиму, гарцевали на отъевшихся лошадях. Женщины, с грудными детьми, и девушки, разрядившись, что называется, в пух, верхом на иноходцах, вели верблюдов, тяжело навьюченных юртами и имуществом. Мальчуганы, которые только могли держаться на коне, с гиком джигитовали и скакали в перегонку, получая похвалы и поощрения от взрослых. Сам хозяин, с вооруженными джигитами, едет сбоку или там, где его присутствие более необходимо, самодовольно осматривает свой кочующий аул, отдает приказания и охраняет его от нападения барантачей.
Но такие картины не часто веселили наш взор; не часто могли мы лакомиться кумысом и бараниной. Большею частью мимо нас ни одной души ни проходило, ни проезжало. Чернелись лишь вдали казачьи пикеты, в лощине паслись артиллерийские и казачьи лошади, а в отряде царила полнейшая тишина: все забились в свои землянки, только отдаются на каменистом грунте неторопливо-мерные шаги часовых, да около ротных котлов суетятся кашевары. Вечером, после ужина, обнаруживалось в отряде некоторое движение. Пригоняли табуны, ловили лошадей, привязывали их к коновязям. По временам слышались звуки родной балалайки, с ухарскими выкриками и присвистываниями: то собирались земляки спеть солдатскую или разухабистую песню. После зари снова все расходились по землянкам, опять водворялась в лагере тишина, изредка прерываемая бьющимися на коновязях лошадьми, да по временам слышался из землянок веселый общий смех, когда какой нибудь балагур-рассказчик потешал честную компанию.
Так, безмятежно, стоял отряд до половины мая. 16-го числа, передовые казаки, заметив ехавших по дороге трех всадников, по одежде и вооружению непохожих на киргизов, тотчас же об этом дали знать. Начальник отряда, предполагая, что это китайцы, послал к ним на встречу офицера с тремя казаками.
Наши посланные, действительно, встретились с китайским разъездом: одним унтер офицером, отличие которого составляет медный шарик на шляпе, и двумя рядовыми, с простыми черными шариками на шляпах. Китайцы объявили, что едут на Югонтас, узнать все ли там спокойно, нет ли барантачей? Офицер ответил им, что впереди Югонтаса стоит русский отряд, который заботится о спокойствии края, и потому они могут отправляться туда, откуда приехали. Китайцы некоторое время сопротивлялись предложению ехать обратно, говорили, что им начальство велело непременно осмотреть проход; но, видя невозможность проникнуть на Югонтас, уехали.
На другой день прибыл к нам для переговоров, с небольшим конвоем, китайский офицер, у которого на шляпе был круглый белый камень (У китайцев получение камня на шляпу равносильно получению нашими офицерами эполет.); других отличий в одежде и в вооружении у него заметно не было.
Казаки остановили китайцев неподалеку от Кишмуруна и дали знать начальнику отряда, который немедленно поехал к ним сам. Китайский офицер тотчас же завел речь о границе и советовал нашему отряду уйти обратно за Югонтас. Поручик Антонов отвечал, что, по вопросу о границе, он никаких переговоров вести не может, но предложил им подождать приезда генерального штаба капитана Голубева, который, имея инструкции от высшего начальства, разрешит все сомнения. Относительно же нашей стоянки впереди югонтаского прохода, поручик Антонов просил не смущаться, так как отряд ничего враждебного против китайцев не предпримет, будет стоять спокойно на Кишмуруне, для лучшего наблюдения за киргизами.
Несмотря на этот успокоительный и точный ответ, китайцы часто посещали нас, особенно после того как начальник отряда угостил их коньяком.
Каждое утро пыль по дороге возвещала о приезде нецеремонных гостей. Переговоры стали постепенно переходить из сферы политической ко вседневным, посторонним предметам, как и следовало ожидать при неимении у обеих сторон ни полномочий, ни инструкций.
Китайские офицеры, ознакомившись, оказались очень милыми и обязательными. Сначала разговор не клеился, потому что китайцы, сказавши несколько слов, начинали первоначально разглядывать чашу одежду, а потом, не стесняясь, ощупывали не только все, что видели надетого и обутого, но даже лицо.
Разговор происходил на киргизском языке. Китайцы, большею частью, его знали, вероятно, потому, что войска их состояли из племен салон и сибо, живущих в смежности с киргизами. Наши же казаки, имея постоянные сношения с киргизами по торговле и найму работников, еще в станицах с малолетства выучиваются киргизскому языку, а потом, служа в степи, на бекетах, и сталкиваясь постоянно с киргизами, поддерживают это знание, и потому почти все говорят по-киргизски; исключения бывают очень редки: разве только живущие далеко от киргизов или вновь приписанные в казаки из мужиков незнакомы с киргизским языком.
В конце мая приехал в отряд капитан Голубев, с офицером-топографом, и привез с собою все инструменты для предполагаемых съемок при проведении границы.
Приняв отряд под свое начальство, капитан Голубев немедленно передвинул его восемь верст вперед, к урочищу Аяк-Саз, которое, примыкая к Бей-Булакским высотам, лежит на самой китайской дороге, обладает хорошей позицией и отличным подножным кормом, в чем мы, стоя на Кишмуруне, стали очень нуждаться.
Только что мы успели расположиться на новой стоянке, как уже китайцы, узнавши от киргизов о нашем движении вперед, явились для объяснений по этому поводу.
Капитан Голубев отказался вести переговоры с разъездом, а просил китайского офицера передать начальству, чтобы оно само пожаловало в наш отряд, тогда он объяснит цель наших движений и вместе решат вопрос о проведении границы.
Утром, на другой день, китайский разъезд дал знать, что к нам приедут генерал и полковник, назначенные нарочно из Кульджи для переговоров о границе.
Для встречи их, неподалеку от отряда, была выставлена палатка и назначены десять артиллеристов для почетного караула.
В полдень мы увидели выезжавшую из Аяк-Сазского ущелья, торжественную процессию. Впереди ехал генерал, с красным камнем на шляпе, из-под которой висела седая коса; он был в шелковом мундире, в роде женской рубашки, а поверх мундира имел цветной халат. Лошадь под ним была украшена бубенчиками и листочками; вальтрап яркого цвета. По бокам шли стремянные, пешие китайцы, а впереди, также пешком, несли атрибуты китайского комфорта: ковер, маленькую медную трубку и чайник.
За генералом ехал полковник, с голубым шариком на шляпе, тоже в цветной, шелковой, богатой одежде. Дальше виднелся конвой из нескольких офицеров и человек двадцати рядовых; все они были одеты наподобие генерала, только не так богато и имели, соответствующие своему чину, шарики на шляпах. За плечами у каждого висел колчан со стрелами, а на правой руке лук.
Генерал, полковник и офицеры, сойдя с коней, вошли в палатку, поздоровались за руку с начальником отряда, со всеми офицерами и уселись на ковре по старшинству. Китайские солдаты, между тем, слезли с лошадей и стали беспокоить наш почетный караул, осматривая и ощупывая его с головы до ног.
Капитан Голубев объявил, что русский отряд пришел занять границу, назначенную пекинским трактатом. Так как граница, в этом месте, должна проходить немного далее первого китайского поста Борохуджир, то он намерен произвести съемку, для того чтобы только размежевать земли и определить границу. Китайский генерал и полковник вполне согласились и просили только, чтобы русский отряд не подходил близко к их селениям, так как жители, не видевшие никогда иноземцев, могут испугаться и произвести беспорядки. Капитан Голубев обещал исполнить эту просьбу, уверивши, что враждебных действий никоим образом быть не может, угостил гостей чаем и вином, до которого китайцы большие охотники. После этого еще долго сидели китайцы у нас в палатке, понюхивая табак из своих оригинальных табакерок, разговаривая о посторонних предметах и, между прочим, выпрашивая разные блестящие безделушки.
После этого посещения о военных столкновениях не было и помину. Отряд начал готовиться к походу, т. е. сопровождать капитана Голубева, которого только болезнь останавливала отправиться на съемку пограничной местности.
На следующий день наши киргизы сообщили нам, что к китайцам прибывает много свежих войск и что в их лагерь съезжаются подданные им киргизы.

Вилькинс А.И. Долина реки Или. От города Верного до города Суй-Дуна.


В апреле месяце 1875 года я был командирован в Кульджинский район, для исследования одного насекомого, открытие которого вызвало небольшую полемику, так как дело шло о весьма интересном случае, именно о встрече с диким, некультивированным шелковичным червем. Результаты моего исследованья изложены мною в специальном отчете; в коротких словах я упомяну о них и в настоящем очерке, цель которого заключается в сообщении тех немногих сведений о мало известной долине реки Или какие мог собрать путешественник в своих беглых заметках. В Кульджинском районе я встретил особый мирок, во многом отличающийся от нашего Туркестана и по природе, и по бытовой стороне туземных племен. Рассказ свой я начну со времени выезда моего из города Верного дальше на восток, думая что повествование о длинном и утомительном пути от Ташкента через окрайные степные пространства было бы [460] скучно для читателей, отчасти знакомых уже с этими местностями из большого числа статей появившихся в последнее время о Туркестанском крае. Заметки мои будут касаться Кульджинского района, следовательно только верхней части Илийской долины.
Оставив за собой красивый кряж Алматинских гор с его ущельями и снежными пиками, я выехал в ровную степь, зеленевшую весеннею травой и всю пеструю от распускавшихся цветов. Весна — лучшее время для путешествий по вашим бесконечным степям; земля влажна, нет еще той невыносимой пыли, которая целыми облаками покрывает и душит в летние месяцы; глаз постоянно отдыхает на целом море самых причудливых тонов, играющих по всему пути, проезжайте вы десятки или сотни верст. Картина цветущей степи не похожа на вид наших лугов, на которых среди сочной зеленой травы пестреют разноцветные головки цветов.
[Spoiler (click to open)]
Здесь представляется иное. Цветы выростают в степи такими массами и сидят так близко один от другого, что получаются сплошные, часто очень большие пятна самой яркой окраски; пред вами тянется полоса пунцового мака и тут уже нельзя различить ни единого зеленого листочка, все красно так что глаза режет; дальше примешиваются понемногу Желтые точки каких-нибудь крестоцветных, вот они уже составляют преобладающий колорит, а пунцовые маки разрознились. В другом месте резко очертилось белое пятно с проблесками оранжевых тюльпанов; а там тянется огромное поле окрашенное в прелестный фиолетовый цвет и по нем местами рассыпаны Желтые искорки; мелкая степная поросль, обыкновенно серо-голубоватого тона, составляет только фон, по которому выткан блестящий, причудливый ковер, и над ним то здесь то там вздымаются стройные стебли злаков и цветных початков. Такая степь и теперь окружала меня; впереди темнела гряда камышей, обозначающих течение реки; по мере приближения к ней все беднее и беднее становилась цветовая поросль, показался белый речной песок; немного дальше, и солнце отразилось уже в самой Или. В песчаных, отчасти поросших камышом, почти плоских берегах протекает эта река; паромная переправа чрез нее устроена у казачей станицы [461] Илийской. В камышевых порослях казаки охотятся за кабанами, часто встречают там и тигров. Глубокий песок встретил меня и на берегу Или; во влажных впадинах и оврагах расстилались ярко-зеленые заросли чингиля (Растение из рода Astragaleos.) и стройные кусты чия (Lasiagrostis splendens.). Из леска торчали группы каких-то черных предметов, имевших вид гигантских сморчов; издали я и принял их за грибы. Это интересное, растение, представляющее собою неизвестный мне вид рода Orobanche, я встречал в первый раз; растет оно из большой глубины, подымая над поверхностью земли только толстый цветовой початок, без всякого признака листьев; темнокрасные цветы покрывающие его так мелки что придают ему бархатистую поверхность. Это растение обладает сильным, отвратительным запахом; Киргизы употребляют отвар его как специфическое средство против сала у лошадей; насколько успешно, сказать не могу. Для естествоиспытателя это прибрежье вообще интересно, по множеству представителей очень характерах степных типов как растительного, так и животного мира; кругом копошились сотни больших, черных жуков — Homalocopris tmolus, составляющих редкость в европейских коллекциях; они массами истребляются целыми тучами щурок (Merops apiasta), носящихся в этом месте на своих треугольных крылышках. В крупных ящерицах и черепахах здесь также нет недостатка.
Степь расстилавшаяся впереди ограничивалась туманными очертаниями массивного горного поднятия в котором находится Алтын-Эмельский (Алтын — золото, эмель — проход, перевал.) перевал, куда и направлялся мой путь. Преддверием этим горам служат Карачакинские высоты, у подошвы коих расположена почтовая станция Чингильды, имя имеющее очевидное отношение к огромным зарослям чингиля, изобилующего в данном участке степи. Чингиль и сопутствующие ему отчасти солонцовые травы представляют роскошные пастбища для скота. Здесь беспрестанно встречались стада и оригинальная картина киргизских пастухов, разъезжающих верхом на заседланных волах. Станция Чингильды интересна [462] своим колодцем. В бараке выстроенном над родником я увидел отверстие неправильной формы, наполненное совершенно прозрачною водой; вершках в пяти от поверхности ее виднелось дно из мелкого ила; в тонком слое воды покрывавшем его плавала мелкая рыбешка. Станционный староста казак объявил мне что дна у этого колодца нет; сколько, говорит, ни спускали веревки, не достали до дна. Усомнился я, видя илистую поверхность так близко, но опущенная палка погрузилась без малейшего затруднения; в образовавшемся отверстии виднелась вода.
Карачакинские высоты еще не оделись цветами и смотрели довольно уныло; только кеклики (горные куропатки), необходимые спутники гор Туркестана, да четыре волка, выпугнутые из какого-то оврага бряцанием почтового колокольчика, встретились по дороге. Яснее вырезался впереди Алтын-Эмель. Подъем на него с этой стороны мало заметен, но за то тем чувствительнее для путника: спуск с этих голых каменистых высот, где постоянный, резкий ветер вызывает слезы на глазах. С высоты перевала, за небольшим однообразным клочком; степи лежащей у его подножья, сквозили чрез туманную дымку дали новые горы. Я с удовольствием приветствовал их. Это были уже горы Кульджинского района, — цель моего путешествия. Окрестные Киргизы зовут их Буантау (Буан — дикие, may — горы.); на русских картах они значатся под общим китайским именем Боро-Хоро.
Крутой спуск потребовал тормаза, подвигаться приходилось крайне медленно почти до низу. Снега уже не было на высоте, и только первый проблеск весны замечался на этих горах; лишь желтые цветы одуванчиков окаймляли дорогу, остальные растения еще не распускались. В степи лежащей за Алтын-Эмелем попадались целые стада мелкой и крупной дичи; легкие, грациозные джейраны (Antilope subgutturaea); эти газели туркестанских степей то и дело убегали задолго еще до приближения к ним, останавливались вдали, насторожив уши и постояв несколько секунд скрывались из вида. В противоположность им, близко, близко подпускают к себе бульдрюки (Pterocles), они: взлетают всею стаей, чтобы чрез несколько сажен снова [463] опуститься на пыльной дороге и снова начать с путником ту же игру. Издали видно как подымаются тяжелые дрофы, слышны крики журавлей и как бы ответные им короткие возгласы фазанов-петушков; зайцы мелькают между степными кустиками. В предгорьях встречаются кабаны, барсы, олени, а повыше архары (горные бараны), гордость этих гор. Короче сказать, такое разнообразие зверья и птицы, какое может разве только пригрезиться прихотливому охотнику.
Незаметно стали вырезываться с обеих сторон дороги камни по поверхности степи; все чаще и чаще, они сплотнились наконец в скалистые гряды и путник опять в корридоре какого-то ущелья; во что это за ущелье, надо видеть чтоб оценить. Пусть читатель вообразит себе извивающуюся дорожку между стенами обнаженных, играющих всевозможными цветами конгломератов, и он будет иметь слабое понятие о прелести декорации представляемой этим неожиданным ущельем. Дорога идет вниз высохшим логом какой-то старой реки, оставившей после себя только сыпучий песок устилавший когда-то ее дно. И станция Кайбин приютилась в этом ущелье, на бережку ручья, обросшего талами и цветущими, пахучими кустами. Ранним утром поднялся я из Кайбина. Огромная высокая степь, покрытая еще, голубоватым утренним туманом, расстилалась почти вровень с гребнем стены покинутого мною ущелья; первые лучи солнца двумя-тремя отблесками обозначали изгибы прорезывающей ее реки. Это опять Или. На горизонте, прямо предо мною, словно грядка легких облаков, тянулись покрытые еще снегом вершины ближайшего отрога Тяньшана; подножие его, утопая в утренней мгле, сливались с общим голубым колоритом неба, а слева не вдалеке синели, закутанные облаками, каменные массы Боро-Хоро. Вся светлая, словно прозрачная, открылась эта картина предо мною, и я не мог достаточно насмотреться на нее. Еще так недавно это была китайская земля, это были китайские горы.
Твердый каменистый грунт с рассыпанною по нем горною галькой тянулся несколько верст за ущельем, затем экипаж покатился по той же глинистой намывной почве, по тому же «лёссу» который покрывает большую часть степей [464] Туркестана. Переезд оканчивается в городе Борохудзире.
Небольшое поселение носящее это имя было когда-то китайским городком, ближайшим к вашей границе, теперь оно похоже больше на деревню, чему способствуют невзрачные домики, выстроенные поселенцами-Малороссами. Население городка почти исключительно русское, и не весело ему приходится от климатических условий окружающей степи. Зимой дуют сильные холодные ветры, сопровождаемые частыми метелями; летом здесь почти никогда не бывает дождей, которые не редки в других частях долины Или. От местных жителей я слышал что часто они с упованием смотрят на появляющуюся с запада тучу, но на тут-то было; подходя к Борохудзиру она разделяется на две, которые идут по горам, изливая на них свой запаси воды, а Борохудзирцы изнывают от солнцепека. Мне самому пришлось один раз ехать под проливным дождем в окрестностях Суй-Дуна, а над борохудзирским небом виднелись звезды. Единственное услаждение монотонной жизни Борохудзирцев составляет довольно большой городской сад, представляющий тенистое и прохладное убежище.
Переселенцы Малороссы живут теперь хорошо; у всякого есть домик и хозяйство, многие даже богатеют. Рассказывают что прежде поселения своего в Борохудзир, вернинские хохлы послали нескольких человек из своей среды для осмотра местности; вернувшись посланные восхищались прелестями и богатствами представляемыми новою местностью; выраженное в своеобразной форме повествование их напоминает библейские слова об обетованной земле; они говорили: «там хорошо; зачерпнешь ведром в реке — полведра воды, полведра рыбы; корова поля идет — по копытам молоко течет, на рогах шелк несет». Отправились на новые места впрочем только плохие мужики, которым не повезло; приехавшие изобличали во всем сильнейшую бедность. Теперь как видно они оперились; смазные сапоги мужиков, бьющие на эффект платки и ситцевые платья прекрасной половины этого населения показывают что у них водятся и лишние деньжонки
Но довольно о Борохудзире; пред вами широкая степь, [465] на востоке виднеется большая темная полоса, как будто деревья; что это такое? Не лес же среди стели, а для садов что-то уж очень велико.
Да, теперь это пожалуй и лес: так разрослись и одичали насаженные в былые времена деревья, на огромном пространстве, верст на 30 в длину и повидимому не менее половины этого протяжения в ширину. Эти заросли еще не так давно скрывали целых четыре города; города эти путешественник и теперь видит, проезжая чрез лес, но это уже мертвые города, от которых остались груды щебня, с торчащими стенами без крыш, а теперешние обитатели их суть фазаны, гнездящиеся в сорных травах покрывающих развалины, да тигры которых зимние вьюги гонят из степи.
Грозная буря пронеслась в 1863 году над красивою долиной Или. Возмущенные нестерпимым деспотизмом Китайцев восстали Дунгане; грозною волной нахлынули массы их на притеснителей, истребили, их, сравняли с землей их жилища. Такие разрушенные города, большие и малые, встречаются то и дело по дороге вплоть до теперешней Кульджи; и не одна большая дорога пострадала; поезжайте поперек долины, вы встретите разоренные деревни; ступайте в горы, и там найдутся сокрушенные стены жилищ и китайских монастырей.
Холодный, быстрый горный поток Усёк, пенистою, разбивающеюся о камни полосой, прорезает этот лес. Во время летнего разлива проезд через него не безопасен. Несколько человек Киргизов дежурят в это время по берегу и посредством арканов помогают переезду экипажа, который без этих предосторожностей легко может быть унесен течением. Кругом Усёка растительность особенно густа и тениста; по берегам арыков отведенных от реки подымаются громадные количества молодых каргачей и других деревьев, выростающих из падающих семян; заботы об орошении западной части Ак-Кентского леса (так называют эти насаждения) лежат на заведующем Борохудзирским садом садовник и существование ее пока обеспечено. К сожалению нельзя сказать того же о восточном заусёкском участке. Отсутствие воды обусловливает постеленное [466] вымирание его; на больших пространствах уже видны голые остовы высохших дерев; жаркое солнце скоро погубит и остальные. Теперь разрешено бесприютным Калмыкам селиться в Ак-Кентском лесу; это позволение могло бы иметь большое влияние на сохранение в нем растительности, но Калмыки почему-то не пользуются им; видел несколько калмыцких жилищ разбросанных по лесу, но такое ничтожное количество рабочих рук не в состояний поддерживать арыки, а следовательно и растительность больших пространствах.

Русский вестник, № 8. 1876

Далее автор описывает территорию нынешнего КНР, поэтому при желании можно с продолжением ознакомиться здесь.

Ч.Ч. Валиханов. Дневник поездки в Кульджу 1856 г. 1 августа

Про казахстанский Илийский край, я уже рассказывал несколько раз. Здесь общие данные, здесь про Борохудзир и Лесновку, а так же про мусульманское восстание - русский источник, сибинский и китайский источники. Возможно позже выложу описание русского похода на Илийский султанат, он у меня есть в книге написаной еще старым письмом, поэтому необходимо время для перевода текста в электронный вид. Сейчас же выложу в нескольких частях описание этой земли которое было оставлено Чоканом Валихановых за пять лет до начала восстания. Этот отрывок приведен во втором из пяти томов собрания сочинений Валиханова вышедших в Алма-Ате в 1962 году. Глава в книге называется "Западный край китайской империи и город Кульджа. Дневник поездки в Кульджу 1856 г.". Заметки были написаны Валихановым при посещении Кульджи в 1856 году в составе русской миссии по налаживанию торговых отношений между Россией и Китаем. Статья будет представлена не целиком, а лишь до того момента пока миссия не покинет территорию современного Казахстана.

1 августа.
После перехода через югенташскую насыпь начинаются ручьи, которые сливаются, и в виде дуги, тянутся от холма Кушмурун до возвышенности Койтас. Эти ручейки по сырости местности называются сазом (солонцом), хотя, в сущности, совершенно не солоны. С Кушмуруна через Койтас мы вступили в холмистую местность. Это последние холмы от Алатава к степи, открывающиеся на Или. По ущелью Карасай мы переехали эту узкую гряду и вступили в долину Борохуджира. Река эта имеет, как и все реки Семиреченского края, быстрое течение и каменистое дно. С возвышенности, по которой мы ехали, открывалось все течение речки. Она тонкой полосой струилась по узкой щели. Направо и налево окаймляли ее серые и голые куски скал. Все было пусто и каменисто; только густая рощица красивых тополей приятно синела на этом пустыре, как тенистый оазис в песчаной степи. Вокруг паслись лошади и доказывали собой присутствие человека.

[Spoiler (click to open)]
Это был китайский пикет, заключенный в естественный покров зеленых листьев. Часовой, стоявший на ближайшей горе, при нашем приближении заревел громко: [13] «Боран!» (человек). Несколько бритых голов, с хохлами на макушке, выглянули из-за глиняной стены и тот час же спрятались. Любопытство выражают только варвары, просвещенному китайцу не должно ни в чем уподобляться левополым [Пренебрежительное слово, употребляемое китайскими феодалами к людям другой национальности. Здесь в смысле – не китайцы]. Мы в церемониальном порядке, устроенном по китайским правилам приличия и сознания своего достоинства, подъехали к берегу речки имея впереди вершника, неизбежного в китайском этикете, и в благородном удалении от караула стали разбивать свой стан. Когда мы устроились хозяйством и вошли в юрту, из караула показались китайцы.  Один из них ехал впереди, и, как должно порядочному лое, господину, спустив повода, ступал самым тихим аллюром. Около шли другие посетители. Вверив свою лошадь попечительству какого-то оборванного калмыка, мандарин скоро вошел в юрту и, стоя с наклоненным вперед корпусом, начал, скрепя горлом, как ученый скворец, свои приветствия. Во-первых, осведомился о состоянии наших желудков: «Чиляофан?» (обедали ли?). Потом спросил, или, как говорят китайцы, «понюхал», наше здоровье от имени цзянь-цзюня [Наместник, генерал-губернатор. Ему подчинялись  области Джунгария (Бей-лу) и Восточный Туркестан (Нан-лу)], спросил о дороге, «понюхал» еще о чем то и еще. Во все время речи крепко держался принятой позитуры, только по временам разводил руки. Его просили сесть. Красный и усталый от жары, он вынул красную тряпку и начал утирать свое лицо.
Отдохнувши, он объявил к дополнению к сказанному, что он, как манчжу по происхождению, прислан самим цзян-цзюнем в качестве вожака для нашей встречи и препровождения в Кульджу и что он служит при торговом дворе в должности дулая – рассыльного. Он знал немного по татарски и объяснялся с нами уморительной смесью слов китайских и тюркских; все длинные слова он сокращал или отделял на несколько однозвучий и произносил своим китайским проносом.
Дулая, или как его называли попросту, дулай, был мужчина хоть куда. Физиономия у него довольно приятна и более походит на тип нашего башкира, нежели китайца. [16] Полное его лицо не так скуласто как у китайца, узкие и выдающиеся шишкой глаза расположены на прямой линии, а нос у него даже слишком поднят для субъекта племени монгольской породы. Редкие, но длинные усы зачесаны прямо и закрывают губу. Он, по видимому, ими занят, ибо беспрестанно гладит щеткой и опускает прямо на рот, или же он ими старается закрыть черные гнилые сои зубы. Одет он был в темно-синею шерстяную курму [верхняя одежда], под которой виднелся серый, приспособленный к верховой ехде, халат с разрезом как спереди, так и сзади. Черная суконная шапка с двумя собольими хвостами доказывала, что он в командировке, а белый матовый шарик – его обер-офицерский чин. Между тем как дулай занимал нас ученым разговором и тонким обхождением своим доказывал нам, варварам, свою обтертость, пришел солонский офицер и от имени цзянь-цзюня предложил дары. Уморительно было видеть, как поражались китайцы нашим отказом и как усиленно старались вразумить нас в тонкости обычаев и церемоний, представляя подарки эти выражением доброго расположения двух дружественных наций, и доказывали, сколь было несогласно вежливости и достоинству большого человека (так называли они нашего полковника) не принять дары.
Китайское правительство, как всякое азиатское государство, устраивает подобные подарки за счет народа, а офицера обязывает непременно доставить их по назначению, ибо снабжать гостя съестными припасами есть старый обычай империи. В случае отказа, т.е. непринятия даров,  бедный офицер подвергался ответственности, неудачи приписывают неумению офицера поднести должным образом. Принимая в соображение это обстоятельство и еще чистосердечное признание китайца,  что лицо его перед цзянь-цзюнем будет черно, мы приняли двух баранов, 10 фунтов риса и столько же муки. У китайцев, как и у других азиатцев, черное лицо значит бесчестие, то же, что «руй сиях» у персиян.

Из поездок по Семиречью. Парк президента

Парк президента находится в юго-западной части города, на территори бывших совхозных садов алма-атинского апорта. Этому участку земли повезло, его в отличии от соседних хоть и отдали под элитную застройку за бесценок, но в конце 90-х все-таки забрали назад и сделали общественным парком.  Открыт он 8 лет назад, площадь более 50 га. Бываю я там периодически, в течении всего года, были с женой и сегодня. Поехали пораньше, к 9 часам, чтобы без большого количества народа погулять. Дальше просто фото одного из алматинских парков.

Белка в молодом сосновом бору


[Spoiler (click to open)]

"Аллея финансистов Казахстана" Аллее уже пять лет, но тени от нее пока не видно. Похоже какие финансисты - такая и аллея )


Сиреневая рощица




Березовая аллея


Странные одуванчики


Доцветающая декоративная яблонька на месте десятилетних апортовых садов.


Смотровая площадка


Аллея тополей


Аллея каштанов и голубых елок. Каштаны в Алмате уже зацветают.


Вид на горы со смотровой


Вид на город со смотровой


Вид на гольф клуб за забором парка. Те же самые бывшие совхозные сады


Большой Алматинский пик. В отличии от Малого не переименовывался ни при Союзе, ни после него


Тот же пик


Памятник... наверное в дополнение к улицам, площадям, паркам, школам, аэропортам и т.д., но культ личности в Туркмении, а не у нас ))

Вклад Григория Потанина в строительство южной столицы. А. Михайлов.

Ниже представлена очередная статья Андрея Михайлова.

Григорий Николаевич Потанин (1835-1920) – путешественник, географ и этнограф, который не нуждается в особом представлении. Его имя обоснованно ставится рядом с именем великого Пржевальского, – вклад Потанина в закрашивание Великого Белого Пятна в Центральной Азии несомненен.


[Spoiler (click to open)]
Для нас интересно, что Григорий Николаевич, происходящий из казачьей семьи, родился в станице Ямышевской, что находилась рядом с Павлодаром, а значит, с полным правом может считаться нашим земляком. И еще то, что в Сибирском кадетском корпусе в Омске он учился и дружил с Валихановым.
Личность Потанина до сих пор мало исследована и осознана. Между тем, личность эта – наиколоритнейшая. Достаточно сказать, что знаменитый исследователь, прежде чем стать таковым, отмотал срок за… сепаратизм. Конкретнее – за призыв к отделению Сибири от России. А до этого был за бузотерство исключен из Петербургского университета. А все потому, что в юности начитался «Современника» и проникся «передовыми идеями» демократов.
В 70-х – 90-х годах XIX века Потанин совершил несколько великолепных экспедиций по Монголии, Западному Китаю и окраинам Тибета. Неизменной спутницей Потанина в экспедициях была его супруга Александра, которая скончалась во время 4-го путешествия и была похоронена в Кяхте.
Именем Потанина названа улица в Алматы. И это – не случайно. Потому что в отличие от Лейбница и Коперника (такие улицы в мегаполисе тоже имеются), Потанин имел к нашему городу самое прямое отношение. Был среди его основателей. Ниже я привожу выдержки из источников, по которым можно понять, как это было.
«В 1852 г. я вышел в офицеры и пожелал записаться в тот казачий полк, управление которого находилось в Семипалатинске. В тот же год меня назначили в отряд, который под начальством полковника Перемышльского должен был идти в Заилийский край. Перемышльскому было поручено положить начало русской власти в Заилийском крае. Наш отряд занял долину р. Алматы; таким образом было положено начало городу Верному».
Из воспоминаний Григория Потанина.
«Отряд остановился у выхода реки Алма-Аты из гор, а немного западнее собрались заилийские казахи на народное вече, которое должно было решить вопрос о мире или войне с русскими. Сторонники мира взяли верх. В лагерь отряда стали приходить казахи с верблюдами, навьюченными бурдюками – кожаными мешками – с кумысом для угощения казаков».
Академик Обручев, «Путешествия Потанина».
«Этот лучший по климату и плодородию почвы … уголок Западно-Сибирского генерал-губернаторства, представляющий северный склон исполинского горного хребта (Заилийский Алатау) к приилийской равнине, был издавна спорной территорией между нашими подданными – киргизами Большой орды и каракиргизскими племенами: китайскими подданными богинцами и кокандскими – сарыбагишами. Отважные и предприимчивые султаны Большой орды охотно вызывались быть нашими пионерами в занятии оспариваемого у них каракиргизами подгорья, альпийские луга которого охотно посещались ими с тех пор, как они почувствовали за собой твердый оплот в русской колонизации Семиреченского края».
Из мемуаров Семенова Тян-Шанского.
«Первый раз, когда пришли русские, они зазимовали на Иссыке в землянках. …Помню, полковник Перемышльский приехал с казаками в наш аул возле Курту и начал требовать, чтобы киргизы доставили верблюдов. Наши испугались и думали, что верблюды пропадут. Оказалось, что верблюды понадобились для перевозки муки и овса из Капала, и нам не только вернули всех верблюдов, но заплатили за перевоз и утонувших в Или. Тогда мы поверили русским и начали помогать. Мы, молодые, часто ходили в лагерь на Иссык и познакомились с казаками».
Из воспоминаний Адбана Саркутеева, местного жителя.
«Осмотрев с инженером-поручиком Александровским первые и вторые Алматы и долины между ними, мы нашли их по удобству добывания леса, большому количеству прекрасной, перерезанной арыками хлебопахотной земли, пажитей и сенокосных мест, далеко превосходящими урочища на Иссыке и Талгаре, почему и предложили Алматы местом будущего поселения».
Из письма Перемышльского генерал-губернатору Гасфорту.
«В землянках мы перезимовали отлично и спокойно. Одна беда – лошадей много пропало от изнурения. На следующую весну 1854 года … нас двинули вперед – по Каскелену и Алматинке, где ныне крепость. Главные работы по постройке лежали на пехоте. Мы рубили лес, делали рогатки, копали ров. Первое укрепление состояло преимущественно из рогаток. Большие валы и рвы, остатки которых видны еще и ныне, возведены были после».
Из воспоминаний солдата Михаила Аникина.
Ну а что Потанин? Увы, если бы молодой хорунжий меньше читал «Современник» и больше записывал впечатления, быть может, мы имели бы более пространную и цельную картинку самого начала нашего города. Впрочем, судя по всему, сам Потанин к началу строительства отношения уже не имел, – летом он был уже в Копале, осенью – в Кульдже, а потом отправился в Семипалатинск. И, честно говоря, неизвестно, бывал ли Потанин здесь еще хоть раз.


Добавлю немного и от себя.

Улица Потанина находится в Большой станице и именовалась ранее Казачьей. Протяженностью она 5,6 км, что значительно больше современной ул. Колпаковского (быв. Новосельской) с которой она пересекается и современной улицы Зенькова (быв. Пролетарская). Других улиц в честь людей причастных к созданию Верного в городе за последние 100 лет, вроде как и не появилось, при том, что в Алматы сейчас немногим меньше 3000 улиц. Такое ощущение, что у "города с тысячелетней историей" этой истории вообще нет.
Непосредственно для Казахстана и казахов заслуга Потанина далеко даже не в том, что он участвовал в заложении крепости послужившей основанием крупнейшему мегаполису страны, а в том, что, по большому счету, только благодаря ему у нас есть возможность знакомиться с трудами Ч.Валиханова, которого и сейчас и при Союзе здесь очень почитают.


Из поездок по Семиречью. Талгар

В этом году с торжествами, концертами и салютом отмечалось тысячелетие Алматы. Забавно конечно было отметить 160 лет и через пару лет сразу тысячалетие, ну да ладно. Селение тысячу лет назад на месте нынешней Алматы и в самом деле существовало, как один из пунктов на караванной дороге. Археологами открыта целая цепь поселений идущих из Таласской долины в Илийскую и далее на восток, почти на месте всех из них с приходом в край русских постоянные поселения появились вновь.
Караванная дорога шла из Суяба и Баласагуна (средневековые города в районе нынешнего Бишкека), через Кастекский перевал, на выходе из которого стояло укрепление (немного южнее современного села Кастек), затем было укрепелние на реке Каскелен, потом на месте современной Алматы, мне думается, оно было ничуть не больше чем на Кастеке или Каскелене. Далее дорога шла до современного города Талгар, где располагался наиболее крупный поселок, с крепостью. Здесь караванный путь разделялся: один шел на восток через поселки на месте современный селений Иссык, Тургень, Лавар (уйгурское село возле Чилика), Коктал ( бывшая казачья станица на реке Борохудзир), в следующий крупный город Алмалык, находящегося в районе современных приграничных сел Хоргос и Баскунчи; вторая дорога шла на север влодь реки Талгар, с поселением на месте современного села Чингильды (городище в центре села там сохранилась до сих пор) и далее в следующие крупные города - Эквиус, при впадении Коксу в Каратал, и  Койлык, недалеко от того места где Лепсы выходит из горного ущелья. Затем этот путь проходил в Джунгарию южнее Алаколя.
[Spoiler (click to open)]
То, что центром края в сердние века был именно Талгар, а вовсе не Алматы, для тех кто интресуется вопросом известно, этим вопросом занимались ученые и при Империи, и при Союзе, и в Казахстане. Предполагают, что город, на месте которого в 1858 году были поселены 24 семьи сибирских казаков положивших начало Софийской станице, именовался Талхизом. Населен он был тюкрскими племенами карлуков и тюргешей, которые занимались как земледелием, так и скотоводством. Поселение появилось примерно в VIII веке нашей эры, а период наибольшего рассвета пришелся на X-XIII века. В упадок город пришел вовсе не во время завоевания этой территории монголами, которых жители Семиречья встречали как освободителей,  а в период смут в улусе Джагатая.  Вместе с городами на торговом пути исчезло и оседлое население и край вплоть до прихода русский во второй половине 19 века целиком перешел под власть кочевников.
О том времени, населении, его занятиях нужно писать отдельно, так же как о основании станицы и о гражданской войне в городе, сейчас же я просто хочу поделиться фотографиями сделанными 24 апреля 2016 года.

Так же как Алматы, Каскелен, Фабричный Талгар защищает со стороны гор плотина.

Вид с плотины на юг. Последний сель проходил толи в 2011, толи в 2012 году, справа и слева от реки видны его последствия.
Вид с плотины на север.
Оставленное  людьми здание южнее плотины со следами от селя

Основное Талгарское ущелье со стороны Талгара закрыто пограничной заставой, но туда можно попасть по нескольким перевалам из Мало-алматинского, например через Таргарский перевал (3200 м. н.у.м) на который проведена канатная дорога с урочища Медео.
Но помимо Талгарского ущелья, есть несколько щелей выходящих в него. Немного выше плотины стоит шлагбаум, где собирается сбор, порядка 400 тенге с человека. Раньше в одном из левых ущелий стоял пианерский лагерь, сейчас на его месте расположен частный санаторий. Но еще до него расположилось наследие времен войны - ореховая роща.

Орех прижился достаточно хорошо. Мне показалось, что деревья здесь выше чем в предгорье, возможно это потому, что здесь они растут рощей, а не одиночно.
В во время поездки в цвету стояли не только яблони, но и черемуха.






Яблоня, в отличии от ореха, росла здесь еще до появления человека. Яблоневые рощи в наших горах, по мнению многих ученых, являются одним из источников возникновения культурной яблони.
Тот же алматинский апорт, перед тем как попасть в Алматы сначала рос во Франции, потом под Воронежом и был себе вполне средненьким сортом яблок. И только попав в Алатауский край после прививки к местным, диким сортам вырос в то чем он является. Апорт, кстати, растет только на высоте 900-1200 метров, на других высостах он не сможет стать яблоком которое называют алматинский апорт.



Горные тюльпаны покрупнее чем степные


Талгарское ущелье


Илийская долина при выходе реки Талгар из ущелья.


Бывшая Софийская станица возникшая на месте средневекого города Талхиз и переименованная после революции в Талгар.
Сейчас население города более 50 тысяч, а с прилегающими селами, думаю за 75 будет, примерно пятая часть - русские. В отличии от Узын-Агаша, бывшего Казанско-Богородского, на улицах Таргара русских видно. В городе два православных храма. Всего в Талгарском районе русских - порядка 35 тысяч, казахов более - 86 тыс, на третьем месте уйгуры - примерно 17 тысяч.


Улица в верхней части города.
Газ в Талгар провели только в 2013 году.

Каких-либо табличек показывающих путь в городищу нет, у нас ушел час на поиски дороги. Из интренета я знал только, что оно находится на южной окраине города и рядом есть недостроенный мост. Само городище включено в список наследия ЮНЕСКО с 2014 года. Талхиз, так же как и Софийская станица, находился на правом бьерегу реки, но не на окраине современного города, а непосредственно в нем. То ли по первой, то ли повторой от реки мы улице подниматься стали, была это улица Гагарина, она как раз и вывела в итоге к городищу.  Городище оказалось обитаемым



Раньше я так близко к горам сусликов не встречал



Если не считать вскрытой планировки, то от укрепленного города оставался только слабо различимый вал, довольно низкий. У Верненской крепости, от которой, кстати, тоже остался только один вал он намного выше, скорее всего потому, что его насыпали на тысячелетие позже. С северной стороны вал для туристов восстановили, но я понятия не имею насколько это сделано достоверно, да, наверное, и никто не имеет.



Так как я не специалист, то не могу сказать на сколько эти новоделки соответсвуют реальным строениям того времени.


А вот это реальный фундамент


Мощенная камнем улица


Фундаменты по берегу реки. Справа недостроенный мост.


Не знаю на сколько городище сохранилось сейчас, говрят, что недавно мост, которому не давали хода два года, все таки вывели на правый берег и по городищу проложили четырех полосную дорогу на горно-лыжный курорт Акбулак в обход города.