Category: религия

О журнале и его авторе

СЕМИРЕЧЬЕ СЕГОДНЯ

ДОРЕВОЛЮЦИОННЫЕ АВТОРЫ О КРАЕ

НАРОДЫ СЕМИРЕЧЕНСКОЙ ОБЛАСТИ

ПРОЧЕЕ

ЛИТЕРАТУРА
[читать]

Доброго времени суток всем читающим! Звать меня Иваном. Проживаю я последние 10 лет в городе Алматы, что находится в юго-восточном Казахстане. Родился и вырос недалеко от этого города, в селах заложенных русскими переселенцами в конце 60-х годов позапрошлого века. Мои предки переселились в Заилийский край в скором времени после его завоевания Россией, так что уроженцем здешних мест являюсь не только я, но и пять колен моих предков. Хоть эта земля до 1917 года и являлся территорией Семиреченского казачьего войска, но мои предки к казакам, на сколько мне известно, никакого отношения не имели, они были крестьянами Воронежской губернии часть из которых после отмены крепостного права переселилась сначала на Алтай, а часть сразу в новоприобретенный Заилийский край. После развала Союза мои родители, в отличии от многих своих знакомых и друзей, не покинули родные места, поэтому я вырос в том же самом месте, что и мои предки, став очевидцем тех изменений которые с краем происходят последние 25 лет. А изменения в нем происходят не малые, вот поэтому я и решил записывать происходящее, если не для стороннего читателя, то хотя-бы для своих потомков, которые, вероятно, тоже будут такими же семиреками как и я.


Вполне возможно, что эти заметки будет интересно почитать и моим землякам уехавшим в 90-е и живущим сейчас по всей России и Германии.

Вилькинс А.И. Долина реки Или. Несколько слов о народностях долины Или.


В Кульдже пришлось мне познакомиться с одною очень интересною личностью, именно Китайцем Янчи, перешедшим со всем своим семейством из католицизма в православие. Это очень умный и по-своему образованный человек, пользующийся репутацией первого ученого свое околодка. На его руках находятся теперь, в качестве воспитанников, двое молодых людей, детей семиреченских казаков, посланных в Кульджу по распоряжению губернатора Семиреченской области для изучения китайского языка. Говорят они уже совершенно свободно, грамота же не дается им так легко; правда, немного они могут писать, но не настолько чтоб уметь составить всякую заданную фразу; они и не надеются когда-нибудь изучить пресловутую премудрость заключающуюся в сорока слишком тысячах замысловатых знаков. Главное затруднение они видят в том что во многих случаях один и тот звук изображается несколькими различными, иногда целыми десятками совершенно не похожих друг на друга фигур и чрез различные изображения приобретает и различные значения; надо принять во внимание и то обстоятельство что гиероглифические знаки называемые китайскими буквами составлены нисколько не соображаясь с произношением [487] их и в основании их не лежит ни малейшего признака системы. Слоги весьма близкие один к другому или представляющие сочетание различных гласных с одною и тою же согласною пишутся совсем не похожими буквами; все это, понятно, представляет громадные затруднения даже для хорошей памяти, и в этом заключается причина того что Китайцы насчитывают так мало грамотеев между своими учеными. Общественные писцы Китайцев пишут по большей части совсем безграмотно. Говор Китайцев, переполненный носовыми гласными и чисто английскими горловыми звуками, переняли ученики Янчи очень хорошо.
[Spoiler (click to open)]Как пестры по стилю постройки города Кульджи, так разнообразен и люд двигающийся по его улицам; здесь едет верхом Таранча, с своею женой, посаженною на круп лошади, бредет Дунган, прищуривая и без того узкие глаза; там двигается голубая двуколесная каретка, с холщевым навесом над лошадью, — это едут Китайцы; на базарах встретите характерные лица кашгарских Сартов, массы грязных, тупых Калмаков, несколько Киргиз, Татар, Авгавцев, словом целую коллекцию народностей, исключая Евреев и Индийцев, не приютившися почему-то в Илийской долине.
Часть этих народов составляет пришлый элемент, другая — туземный. Этот последний представляет много интересного в этнологическом отношении, и потому я привожу беглый очерк некоторых наиболее выдающихся типов этой категории.
Самым видным племенем по численности и по значению в экономическом отношении для Илийской долины являются в настоящее время Таранчи, но не с них я начну свои заметки, а с Дунган, народа почти совершенно не изученного с этнографической точки зрения и представляющего еще много загадочного в этом отношении.
Достоверно известно что в долину реки Или Дунгане пришли одновременно с Китайцами, у которых состояли на службе, следовательно в 1759 году; касательно же происхождения их существуют только легенды самих Дунган, относящиеся к весьма отдаленным временам; легенды эти были приведены, в общих чертах, покойным автором Очерков Семиречья (Печатались в Туркестанских Ведомостях в 1875 году.), А. П. Хорошкиным, так [488] что много нового в этом отношении я сообщить не могу; тем не менее л позволю себе изложить здесь обстоятельный рассказ об интересующем вас предмете, записанный мною на месте.
Передаю эту легенду в том виде и по возможности в тех выражениях в которых слышал ее.
Во время царствования богдыхана Тан-ван (оба звука носовые), Искандер Эулькарнайн (Искандер двурогий, прозвище Александра Македонского на Востоке.) подошел к Пекину, желая завоевать его; богдыхан, узнав об огромном войске неприятеля, побоялся вступить в бой и вечером надев веревку на шею в знак покорности явился с двоими из своих приближенных в ставку Искандера, открылся ему и отдал себя и народ свой его власти. На следующий день Искандер с торжеством вошел в город, а войска свои разместил в различных городах и местечках Китая. Три года оставался Искандер в Пекине, потом, собрав войска, пошел в обратный путь; на границе Китая, в горах, подошел он к тому месту где при вступлении на Китайскую землю он велел каждому воину положит по камню, в одну общую кучу; теперь он приказал взять каждому свой камень назад, чтоб определить число убавившихся воинов. Когда это было исполнено, Искандер увидел что с ним было только три четверти прежней его дружины, а четверть осталась у Китайцев. Узнав об этом, Искандер сказал: оставшиеся пусть остаются.
Остались те из воинов Искандера которые переженились на Китаянках и не захотели бросить свои семьи; они стали заниматься мелкою торговлей, преимущественно мясною. Эти ренегаты и суть отцы нынешних Дунган.
Дунгане сохранили также некоторые легенды о наиболее выдающихся личностях мусульманского Востока, но не прибавили никаких новых богатырей из своего племени; Таранчи очень едко замечают что между Дунганами и не могло выработаться какого-нибудь богатыря, потому что отстал от войска Искандера конечно только самый дрянный народишко, не захотевший взглянуть на родину. Про Тамерлана рассказывают что он находился в большой дружбе со [489] владыкой Китая, взял за себя его дочь и увез ее в Самарканд, где она и умерла, выстроив великолепный медрессе (Медрессе Хоным, один из самых больших в Самарканде, с замечательными инкрустациями.).
Во времена китайского владычества в Илийской долине Дунгане принимались на службу в пехоте, но до высоких чинов их не допускали; все на что они могли рассчитывать, было положение юз-бога (начальник сотни) и были при этом всегда подчинены китайскому начальнику. Понятно что находясь в состоянии почти рабства у Китайцев Дунгане не могли выработать у себя никаких сословных различий; все они считались «черной кости»; в этом угнетении заключается отчасти причина того что Дунгане так крепко держатся друг за друга и не выдают своих.
Недвижимой собственности в Илийской провинции Дунгане не имели (хотя им не воспрещалось приобретать ее покупкой) по причине своей бедности; они были разбросаны семьями в среде Китайцев и Таранчей; богатые Дунгане изредка приезжали в Кульджу для торговых оборотов из центральных частей Империи, но жили обыкновенно не долго и избегали браков с кульджинскими Дунганками.
В настоящее время Дунгане населяют прилегающие к Таранчинской Кульдже местечки Мазар и Чан-пан-дзи, окрестности Манджурской Кульджи, кенты: Суй-Дун, Тарджи, Чин-ча-хо-дзи и Лаоцугун; занимаются они главным образом тем же чем по преданию занимались и предки их, т. е. мелким торгашеством и продажей мяса; есть между ними повара, держащие рестораны, есть портные и сапожники, есть огородники. Считают теперь в Кульджинском районе следующее количество семей:

в Кульдже 125

« Суй-Дуне 1013

« Тарджи и окрестностях Чан-ча-ходзи 75

« Лаоцугуне 21

Итого 1.234 семьи.

Бросим теперь беглый взгляд на внутренний быт Дунган и посмотрим насколько китайское влияние видоизменяло строгие и стойкие нравы мусульман. [490]
Первое что ввели Китайцы между Дунганами, это свои одежду и язык; только немногие Дунгане знают язык Таранчей и все они одеваются в чисто-китайский костюм и носят косы; они бреют бороды, чего никогда не делают мусульмане. Женятся Дунгане обыкновенно на Китаянках, из бедного класса, причем всегда обязывают жену принять религию Магомета, своих же дочерей Дунгане не отдают за Китайцев. Причину этого надо искать в различии религии, хотя, как сейчас увидим, Дунгане во многом утратили тот фанатизм с которым относится правоверный к исполнению предписаний Корана; Дунгане небрежно относятся к омовениям и намазам (молитвам), пренебрегают обрезанием и никогда не празднуют его; Таранчи рассказывали мне что может быть один из десятка Дунган добросовестно относится к исполнению обрядов своей религии. Хотя Дунгане соблюдают мусульманские посты и праздники, но в то же время надевают новое платье и в праздничные дни Китайцев, летосчисление и календарь которых они приняли. Погребальные обряды остались у Дунган мусульманские, но они ввели у себя также китайский траур, выражающийся белою повязкой на голове; пред свадьбой не соблюдается обычай привозить невесту в дом жениха вечером, после молитвы. Дунгане не стесняются показывать своих женщин днем, потому что все равно они всегда ходят открытыми. Раздел имущества между детьми производится также по шариату.
Таранчи упрекают Дунган за то что они выучились у Китайцев пить водку и принимают участие в китайских играх (кумар). Кроме некоторых обычаев перенятых у Китайцев, Дунгане выработали и свои собственные; к числу таковых принадлежит потешный обряд (при рождении первого сына, заключающийся в том что отцу и тестю его вымазывают лицо сажей, увешивают их шнурками и бусами и возят по городу верхом на быке.
Что касается устройства жилищ, домашней утвари, пищи, то понятно все это перенято у Китайцев, хотя и тут проглядывает кое-где мусульманская складочка; так, например, у яншая города Суй-Дуна, о котором я уже упоминал, живущего в китайском доме, на одной из стен приемной комнаты нарисован al fresco огромный петух, конечно еще китайским художником; голова этого петуха [491] закрыта лоскутками бумаги, с какою-то выпиской из Корана, так как мусульмане не допускают, даже считают греховным, изображение чего-либо живого. По этому случаю приходится встречать, например, в Ташкенте китайские чашки и т. п. с человеческими фигурами у которых самым невежественным образом выскоблены лица. Насколько Дунгане прониклись духом Китайцев, показывает одно весьма много говорящее обстоятельство, что они резали друг друга и сами распарывали себе животы (чему есть очевидцы), когда вступали русские войска в дунганские города; один из жителей города Суй-Дуна был схвачен над теплыми трупами только что зарезанных им жен и отца, когда он, по собственному признанию, хотел покончить с собой.
Дунгане пользуются общею нелюбовью как Китайцев так особенно Таранчей; причина этому кроется, по всем отзывам, в беспокойном, строптивом характере Дунган. Когда они затеяли восстание против Китайцев, миролюбивые Таранчи ничего об этом не звали; мера которою Дунгане заставили их принять участие в кровавой драме не лишена интереса. Случилось это следующим образом: накануне мятежа, когда народ разошелся по местам для вечерней молитвы, Дунгане, небольшими партиями, ворвались в дом влиятельных Таранчей (молившихся, как важные особы, дома), объявили им о своем намерении и приказали, под страхом немедленной смерти, в течение ночи склонить народ к восстанию; прием этот оказался действительным; на утро Таранчи присоединились к мятежникам.
Вот краткая характеристика Дунган, показывающая какую смесь мусульманства с китаизмом представляет теперь эта народность. За последнее время, под влиянием Таранчей, Дунгане, правда, начинают вновь принимать утраченные ими обычаи правоверных; так у них входит в обыкновение надевать на голову чалму во время молитвы; пожилые Дунгане отпускают себе бороды и т. п., но костюма оставить они не решаются. Насколько они сохранили свой первоначальный арийский тип, после такого тесного и продолжительного смешения с монгольскою расой, остается до сих пор открытым вопросом, которого еще никто не касался, хотя он представляет большой [492] интерес; к сожалению, не удалось и мне сделать исследований со стороны чистой антропологии, необходимых для вывода каких-либо заключений, за неимением с собой нужных измерительных приборов, а достать черепа оказалось делом совсем невозможным.
Но довольно о Дунганах; об остальных народностях Илийской долины скажу в двух, трех словах, так как они далеко не имеют такого интереса как Дунгане.
С небольшим сто лет тому назад довольно значительное число семей было выселено Китайцами в долину реки Или, из пределов нынешнего Кашгарского ханства; поселенцы получили на новых местах название Таранча, то есть земледельцы, пахари. Китайцы поселили их главным образом для того чтоб иметь руки для обработки плодородных, но мало населенных земель по берегам Или; выбраны были для переселения те семьи на которые падало подозрение в возбуждении мятежа 1765 года; таким образом отправка их в Илийскую провинцию имела характер ссылки. Вновь пришедшим отвели земли по восточной и южной границам провинции, где Таранчи живут и до сих пор; впрочем они завяли также местечко Мазар, лежащее в западной части Илийской долины. Вновь занятые участки покрылись садами; по дороге от города Кульджи до реки Каша и даже за нее, куда ни окинуть глазами, везде рассыпаны оазисы пирамидальных тополей и карагача, окружающие таранчинские села; этот участок заселен довольно густо, часто попадаются пашни, хорошо снабженные водой. Другой ряд таранчинских селений тянется вдоль предгорий отрога Тянь-Шаня.
Под гнетом китайского владычества, Таранчи должны были выказывать самую раболепную покорность своим притеснителям и часто не могли рассчитывать даже на свою собственность; так мне рассказывали Таранчи что нередко китайский чиновник или офицер, при встрече Таранча на хорошей лошади, отбирал ее себе, а хозяина отпускал пешком. При встрече Таранча обязав был за несколько шагов сойти с лошади и кланяться, как требовал этикет; это Таранчи и до сих пор делают, конечно добровольно, пред уважаемыми ими Русскими.
Вскоре после того как вместе с Дунганами Таранчи сокрушили китайское иго, они обратили оружие против [493] Дунган. Подавленные численностью врагов, Дунгане должны были уступить политическое первенство. Таранчи избрали из своей среды султана (Абиль-Огля; живет теперь в городе Верном.), но недавние рабы, не привыкшие к самоуправлению, взялись неумелыми руками за дело государственного хозяйства; постоянные распри их с беспокойными Дунганами окончились только по занятии Илийской долины Русскими; эти два племени и теперь не любят друг друга. Дунгане дали Таранчам прозвище ягач-кулак, то есть деревянные уши, намекая этим будто бы на глупость Таранчей.
По словам барона Каульбарса, Таранчи считают новую эру со времени освобождения своего из-под китайского ига.
Бедные при Китайцах от непосильных поборов Таранчи быстро поправляются теперь, чему помогают громадные пахатные поля которыми они располагают; весь хлеб Кульджинского района выращивается Таранчами, которые получают сравнительно хорошие барыши, продавая его в китайские города, лежащие по Урумчинской дороге. Закупка Китайцами хлеба у Таранчей происходит оттого что окрестности поселений Ши-Хо и Джин-Хо (по дороге на Манас и Урусичи) находится в котловине озера Эби-Ноора, совершенно бесплодной по причине песчаной, отчасти же болотистой почвы; таким образом Китайцы с этой стороны находятся настолько же в зависимости от нашего хлеба, насколько Бухарцы от вашей воды.
Дома Таранчей отличаются от дунганских своим мусульманским характером, хотя не лишены некоторых китайских прибавлений. Земледельческие орудия Таранчей те же что у наших Сартов, исключая бороны, состоящей из деревянного станка заплетенного ветками; Таранча ездит по пашне стоя на такой плетенке. Из домашней утвари особенность представляют только ковши, сделанные из тыквы горлянки; в тыкве вырезается круглое отверстие и вычищается внутренность; длинное горлышко этих тыкв в 1 и 1 1/2 фута служит рукояткой.
Таранчи имеют своих святых в Кульджинском районе; на могилах их (мазарах) высятся более или менее [494] красивые здания с мавританским куполом. Одна из наиболее уважаемых могил, скрывающая в себе останки знаменитого Хальпе, находится в Арустане, недалеко от берегов реки Каша. Потомок его, если не ошибаюсь, сын, имеет богатые поместья в этой местности и занимает почетную должность главы местного духовенства; он приходится дядей экс-султану Абиль-Огля и был его советником. Знакомством с этою почтенною и интересною личностью я обязан гостеприимству В. К. фон-Г., много способствовавшему ознакомлению моему с Кульджинским районом.
Таранчи по наружности отличаются от наших Сартов только несколько большею угловатостью форм лица; что касается моральной стороны, то они стоят гораздо выше последних. Судя по всем рассказам, это народ сравнительно честный и кроткий; Таранчи не употребляют запрещенных Кораном одуряющих напитков и даже не курят; это положительно лучшая народность Кульджинского района.
Третье оседлое племя берегов Или принадлежит к монгольской расе, называется Шибе, а у Русских Сибо. Представьте себе длинное, скуластое лицо желтого цвета, с прищуренными глазами, косу на бритой голове, худое тело одетое в китайский костюм, пропитайте все это грязью и запахом чеснока, и пред вами будет непривлекательная фигура Сибинца. В китайском войске они составляли легкую кавалерию и вполне переняли от бывших повелителей безжизненную чванную осанку, чему, впрочем, не мало способствует тупоумное выражение глаз Сибо. Пройдя в долину Или в качестве одной из составных частей китайского войска, Сибо представляя собою сословие исключительно военное, находившееся на жалованьи; теперь они обратились в земледельцев, возделывают хлеба, рис и в небольшом количестве хлопок, занимаются также самым примитивным способом шелководством. Сибо славятся как ткачи маты (хлопчатобумажная материя), которая на Кульджинском базаре продается по высшей против кашгарской цене; многие занимаются также плотничным и столярным делом, и для заработков ходят по городам; в старые времена у них были заводы [495] джун-джуна (китайская водка), от употребления которого они, кажется, не отказываются и теперь. Не смешиваясь с другими народностями, живет этот апатичный грязный народ в нескольких селениях по левому берегу Или, из которых главным считается Коджугур, а также и в Алимту, по Борохудзирской дороге. В этих местах слышится манчжурская речь и Будда принимает благовонные жертвы.
О кочевниках я распространяться не буду, потому что сухой перечень ничего не говорящих названий, в роде Цахаров, Хошатов, Шименги, Хушиненги и т. п., не представляет интереса, а больше сообщать о них и нечего, разве, по всем вероятиям, неточные цифры их кибиток; кроме того, их почти и нет в долине Или; кочуют эти по большей части джунгарские племена в горных долинах и степях, окружающих описываемую местность.
Илийская провинция служила местом ссылки китайских преступников, эти несчастные, носившие имя чан-фан, представляли собою замечательный пример искажения человеческой природы, происшедшего вследствие полнейшего отчуждения от общества в смысле моральном. Селились эти ссыльные по деревням лежащим по дороге от крепости Монаса до Сайрам-Ноора, но жили вероятно и по берегу Или; по крайней мере в пользу этого предположения говорит название селения чан-пан-дзи, лежащего под самою Кульджей. С клеймом на щеке, изображающим род преступления за которое пострадал каждый из них, отверженные и даже гонимые всеми, чан-фаны показывались в городах и деревнях только в необходимых случаях; презрение которое они читали на всех лицах, сознание отвращения внушаемого ими, сделали их не только нелюдимыми, но даже дикими. По общим отзывам туземцев, чан-фаны нередко доходили до каннибализма; печень и легкие считались деликатесом; говорят что при удобном случае чан-фаны не затруднились убить кого-нибудь из своих гонителей и потом его же телом отпраздновать кровавую месть.
Брошенные на произвол судьбы, лишенные всяких средств к пропитанию, чан-фаны вышли победителями из этой борьбы за существование; они выработали из себя [496] хороших мастеров по различным ремеслам. Дунгане, во время резни 1864 года, заставили чан-фанов испытать участь остальных Китайцев и теперь сознают что поторопились и не зная сами таких ремесл лишились нужных для них мастеров и учителей. Многие чан-фаны занимались тайною и весьма мелочною добычей золота из окрестных гор (запрещенною китайским правительством) и отлично знали месторождения этого металла.
Теперь доживают свой несчастный век, в сравнительно лучшей обстановке, уцелевшие от резни, 5-6 человек этих исковерканных жизнью индивидуумов, представляющих психологам замечательный предмет для изучения.
Небольшое количество оставшихся в Кульдже Китайцев содержат различные заводы, ювелирные лавки и аптеки; эти последние очень интересны по декоративной обстановке, которую всегда стараются придать своей лавченке величавые мудрецы Небесной Империи. На первом плане непременно красуются какие-нибудь странные предметы: всевозможные рога, уродливые, большие корни Бог весть каких растений, филин повешенный за одну ногу с распущенными крыльями и т. п. Хозяева этих кабинетов редкостей с великим апломбом продают множество «секретных средств», оплачиваемых часто очень дорого, и, будь у них газеты, наверно не отстали бы от Европейцев в витиеватых рекламах о различных специальных и универсальных средствах.
Пришлый этнографический элемент в Илийской долине представляет, как уже упомянуто, разнохарактерную смесь, толпящуюся на городских базарах и занимающуюся различными спекуляциями; самую видную роль в этой пестрой толпе играют кашгарские Сарты и Татары, торгующие преимущественно русским красным товаром.


Русский вестник, № 8. 1876

Андрей Михайлов. Сгоревший храм в Тургене не был обычной церковью.


 Я уже писал про пожар в нашем храме. На днях наткнулся на еще одну статью по этому поводу написанную Андреем Михайловым. Написана она была в феврале и напечатана на сайте информбюро. Оригинальное название в заголовок вынесено, а ниже приводится сам текст с личными фото автора.


Начало 90-х было ознаменовано возвращением к вере и церкви. В те годы я часто бывал в Тургене. "Бывал в Тургене" – это значит бывал в тамошнем храме. Почему? Потому что тянуло. А тянуло, потому что это был "мой храм", в котором служил "мой пастырь". Что бы ни твердили церковники о людях, приходящих в церковь ради Бога и не должных отвлекаться на всякие внутрицерковные казусы, именно священник является связующим звеном между церковью и верующими, основным моментом, который для большинства прихожан и стоит за понятием "церковь".


Фото Андрея Михайлова

[Spoiler (click to open)]

Тургеньский храм Михаила Архангела и его настоятель отец Георгий Гуторов и воплощали для меня в начале 1990-х всю православную церковь. В храм тянуло не по традиции, не на праздник, не разумом. А душой и сердцем. Потому что ту благость, которую источали эти светлые и радостные своды, пропахшие ладаном и свежими стружками, и ту искренность, которая исходила от этого необычного священника, я больше не встретил нигде. Личность пастыря – непритворного, умного, начитанного, в меру неистового и всегда благорасположенного – сливалась с храмом воедино, образуя идеальную среду для умиротворения неприкаянных душ, истосковавшихся от безверия и опустошённых ложью.

Тогда, в 90-е, потребность людей восполнить эту нутряную пустоту была особенно вопиющей. Люди искали хоть какой-то выход. И редко кто минул в те годы дверей церкви, мечети или синагоги. Здесь, в Тургене, запоздалый вход в храм был для зрелых неофитов каким-то ненавязчивым, простым и естественным.


Фото Андрея Михайлова

И я был далеко не единственным, кого очаровали эта восстановленная церковь и её священник. На службы, а особенно по праздникам, площадка перед воротами была забита автомашинами. Паства собиралась сюда не только из прихода, многие приезжали из окрестных сёл и даже из Алма-Аты. А были и такие, кто специально переезжал в Тургень только ради того, чтобы быть поближе к этому святому месту.

И оно того стоило! По себе сужу – никогда и негде я не был ближе к церкви, чем в те годы в Тургене! И когда по каким-то внутрицерковным причинам о. Георгий Гуторов был разлучён со своим храмом, это послужило… началом моего возвращения к атеизму.

А впервые я попал сюда осенью 1991-го. В то время старые храмы Семиречья ещё не оправились от того полуразрушенного и одичалого состояния, в котором пребывали после нескольких десятилетий атеистического террора. В Талгаре служба шла в маленьком молельном доме, а в Иссыке старые стены ещё только передали верующим. Оттого-то таким нереальным и фантастическим предстало чудесное видение на восточной окраине Тургеня.

Свежая краска делала облик храма радостным и новым. А внутри ещё вовсю шли столярные работы – меняли полы.

Я знал по книгам, что храм Михаила Архангела был сработан в Тургене (бывшем селе Михайловском) из стволов тянь-шаньской ели первопоселенцами ещё в 1864 году и мог, таким образом, считаться патриархом среди православных церквей Семиречья. Тем разительнее было увиденное.

– Здесь были и клуб, и кино, и мастерские. В клубе танцевали так, что вышаркали пол чуть не до дыр – вот приходится менять, – рассказывал о типовой судьбе своего храма его настоятель и восстановитель. – Когда я впервые вошёл сюда, мне было страшно, ведь место это, в конце концов, оказалось самым настоящим притоном – местные жители предпочитали обходить его стороной…

– Но обо всех трагедиях, здесь произошедших, знают только эти стены. Последнего священника, который служил тут до меня, отца Михаила, убили в 1931-м, немного раньше, в 20-м, забрали и увезли отца Полиевкта. Когда мы копали водопровод, то наткнулись на останки человеческие со следами насилия…

– А вот там, на въезде, могила со звездой. Я к ней не подхожу. Говорят, там закопан председатель сельсовета, некий Митрофан. Его запомнили как зверя, а не человека. Когда кто-то не вынес и прибил этого Митрофана, тот несколько дней валялся вот тут за алтарём – никто не хотел хоронить его.



Фото Андрея Михайлова

…С того момента, как отец Георгий внёс в осквернённый храм первую свечу, пошёл к тому времени уже четвёртый год. И всё это время службы среди ремонта шли, не прекращаясь ни на день. И с каждым днём священник чувствовал, что всё больше и больше нужен людям. По воскресеньям сюда начали наезжать аж из самого Чилика. Понятно, что возрождавшийся храм стал предметом радости и гордости для самих тургенцев.

Хотя работы ещё не были закончены, новенький резной иконостас был уже обретён. Резали его мастера из Троице-Сергиевой лавры, а распи­сывал иконописец из Никольского собора о. Андрей.


Фото Андрея Михайлова

– Вот здесь я попросил написать Богородицу в образе так называемой "Державной Богоматери". По преданию, первая такая икона была явлена в день отречения Николая II. Царица Небесная, покровительница и заступница, как бы взяла в надвигающемся хаосе бразды правления в свои руки. Сегодня нам, пожалуй, как никогда, необходимо заступничество Богоматери – кризис духа достиг своей критической отметки...

…После этого я много раз приезжал в Тургень просто так, и мы подолгу беседовали с отцом Георгием в пропахшем свежей древесиной храме близ чудесного резного иконостаса. О чём? Да о чём угодно. Повторюсь, этот священник мог поднять и поддержать любую тему – оставаясь на своих выстраданных позициях, приличных сану, и в то же время, не скатываясь до казённых заученных "партийных фраз" из Писания, которыми многие "батюшки" прикрывают свою внутреннюю скудость и несостоятельность.


Фото Андрея Михайлова

С каждым новым приездом я видел отрадные перемены вокруг и внутри, встречал новых людей, неравнодушных и искренних. Из того времени и от того храма остались многочисленные снимки, часть из которых я привожу сегодня.

Весть о страшном пожаре, в результате которого был уничтожен Михайло-Архангельский храм в Тургене, потрясла, ибо я понимаю, чего лишилось православие в Казахстане. Правда, для меня это было не первое потрясение с тех пор, как я "открыл" Тургень. Первое – это когда храм лишился своего настоятеля и восстановителя, священника Георгия Гуторова, неожиданно переведённого в Алматы.

Незадолго до своего неожиданного перевода на другое место, он как-то признался, что его заветная мечта – до конца жизни жить в Тургене и служить в этом храме. Но человек предполагает, а начальство располагает. Отец Георгий, в конце концов, вообще оказался за пределами Казахстана – в Москве. Не знаю, где он и что с ним, но почему-то думаю, что, если бы его вновь позвали восстанавливать храм, он бы откликнулся без промедления.

Немного только от себя дополню.

1. Сути конечно не меняет, но первый храм в Тургени был сооружен в 1878 году и не из ели, он был кирпичный. Деревянные строения считались бедными, поэтому те кто побогаче строили из кирпича за что и поплатились в 1887 году при землетрясении. Тогда же и был разрушен первый храм. А тот, что сгорел построили в 1892 году. Но даже при этом он все равно мог претендовать на звание если на самого старого, то одного из самых старых православных храмов в заилийской части Алматинской области.
2. Про следы насилия на костях первый раз слышу. Кости нашли, это была детская братская могила о которой уже никто не помнил. Но дети эти, из интерната для инвалидов переведенного из Чилика в Тургень, вроде как умерли от голода начала 30-х годов, а не от насильственной смерти.
3. Вторая могила принадлежит первому председателю колхоза, организовывавшегося кровью и так бездарно исчезнувшего в 90-е. Болдырев его фамилия была, батя говорил родственник наш дальний, прибили его при коллективизации тоже вроде наши родственники.
Отец Георгий в Москве, в Алексееве давно служит, но о пожаре в тот же день узнал. Не один Михайлов его уважает, некоторые общение даже на расстоянии поддерживают. Один из сыновей его, мой одноклассник с соседней парты, тоже по отцовским стопам пошел, в Марьиной роще священником служит.
4. Храм активно восстанавливают на пожертвования. Фундамент уже залили. В среду Митрополит закладной камень освящать будет. Но это уже не совсем то, что было, в этом я с автором статьи согласен.